Глава 10. Сначала дело — потом уныние
Знаете ли вы, что если зажечь свечу при лунном свете
и три раза произнести имя любимой,
то можно получить сзади по башке от жены…
Современный юмор
— Я буду держать магнит! — заявляю я Лизе в полночь.
— Ради бога! Не претендую! — грустно смеется она. — Но если у тебя получится… туда вернуться, то что говорить твоим родителям и Погодину? Они же от нас не отстанут! Тем более моя мама с твоей дружит…
— Пойми, Лиза! — нервничаю я. — Это его, Призрака, место силы — наш дом. Дом нам не спасти. Никак. Я это отчетливо сейчас понимаю. После сноса дома душа его куда спрячется? Некуда ей! И он застрянет…
— В буфере обмена? — подсказывает Лиза. — Понимаю… Но что ты можешь сделать?
— Продумываю несколько вариантов, — уклончиво отвечаю я.
Не хочу рассказывать Лизе подробности. Может отказаться помогать.
— Я просто надеюсь на то, что останешься здесь, — честно говорит Лиза. — Второй раз можешь и не вернуться!
— Это вряд ли! — успокаиваю я ее. — Я убежденный сторонник теории баланса. В том времени меня быть не должно. Я там лишняя.
— Как скажешь! — Лиза даже поднимает руки вверх.
Свечи сегодня горят плохо, попеременно то гаснут, то сами собой разгораются. Шипят, плюются.
— Ты здесь?
«Да»
— Ты можешь показаться?
Мгновенное «Да».
— Ух ты! — поражается Лиза.
— Я смогу вернуться туда?
Снова мгновенное «Да».
— А обратно? — шепотом подсказывает Лиза.
— А обратно? — холодея, спрашиваю я.
Пламя свечей истерично дергается. Нитка магнита начинает вращение по кругу, через некоторое время магнит останавливается, и нитка натягивается строго вертикально.
— Не ответил, — глаза Лизы расширяются от ужаса. — И что это значит?
— Ну… либо он сам не знает, либо не хочет меня пугать, — дрожащим голосом говорю я то, что думаю.
— Стася! — просит Лиза. — Не надо… Мне страшно…
Мы несколько минут молчим, держась за руки. Мы всегда хорошо общались, но эта история подружила нас по-настоящему.
— Уходи! — прошу я подругу.
Она порывисто обнимает меня и уходит, бросив на меня умоляющий взгляд.
— Я жду тебя! — говорю я Призраку, и он появляется.
В этот третий раз его очертания темнее, размытее. Я медленно подхожу к зеркалу и кладу ладонь на его силуэт.
— Как вы сюда попали? — высокий мужской голос пугает меня, и мне не сразу удается понять, что вопрос задан не мне.
Оглядываюсь: я ни на чем не лежу (уже прогресс!), я стою, причем за тяжелой толстой портьерой.
— Голубчик мой, я могу попасть куда угодно! — высокомерно капризный женский голос полон усмешки. — Я просила вас о встрече — вы меня проигнорировали. Теперь расхлебывайте последствия!
— Вы чудовище! — пораженно реагирует он.
Надо выглянуть — и я выглядываю. Николай Горностаев стоит в центре комнаты, которая более чем через сто лет станет моей гостиной. Рядом с ним изящная женщина лет тридцати. Блондинка с красивым лицом, но сердитым выражением на нем, портящем эту красоту. Платье глубокого синего цвета. В руках черная широкополая шляпа с голубой лентой. Тонкие полупрозрачные черные перчатки.
— А вы… идиот! — нахально парирует она. — Я предложила вам прекрасные отступные, но вы выбрали…
— Я выбрал честь и достоинство, — молодой человек чуть вздергивает острый подбородок.
— Ну и дурак! — хамит она. — И потеряли всё!
Николай бледнеет и даже чуть шатается, словно ему плохо.
— Вы не боитесь ни бога, ни людского суда? — поражается Николай. — Вам же с этим жить!
— Не ваша забота! — огрызается она. — Не ваша!
— Моя забота в том, чтобы ваш яд не отравил дорогих мне людей! — голос молодого человека слегка дрожит от еле сдерживаемого гнева. — Но ваше… ваше бесстыдство…
— Бесстыдство? — она зло и коротко смеется. — Да что вы, воробушек мой, знаете о стыде?
— Достаточно, чтобы уметь его испытывать! — с гордостью отвечает он.
— Хватит! — его слова, как бы она ни скрывала, всё-таки задевают ее. — Оставьте нравоучения для своей наивной дурочки!
— Не смейте! — голос его срывается на фальцет. — Не смейте своим грязным языком, своими грязными манерами, своей грязной репутацией…
— Мерзавец! — женщина заносит руку для пощечины.
В этот момент я не выдерживаю, делаю шаг из-за портьеры и крепко хватаю нахалку за руку. Она визжит он неожиданности. Громко и противно.
— Отпустите меня! — кричит она. — Кто вы?!
— Это трудно объяснить, — жестко отвечаю я. — Да я и не собираюсь это делать. Обойдетесь!
Женщина дергает руку, но я держу ее мертвой хваткой.
— Я вызову полицию! — надрывается она.
— Это как вам будет угодно! — саркастически замечаю я, продолжая ее удерживать.
Женщина затихает, потом неожиданно дергается с новой силой — и я выкручиваю ей руку. Она визжит от боли. Она же не знает, что я десять лет занималась самбо.
— Да ты… да ты даже не представляешь, кто я, какие у меня связи! — надрывая связки, орет она.
— Имя ваше, думаю, отгадать легко, госпожа Валери, — спокойно отвечаю я.
Она замирает, глядя на меня с удивлением.
— Кто вы? — вспомнив про «вы», снова спрашивает она.
Все это время, пока мы боремся, а она кричит, Николай Горностаев стоит как громом пораженный. Стоит, смотрит на нас и ничего не делает.
— Волонтер, — представляюсь я этой истеричке.
В это время раздается дверной звонок. Николай вздрагивает, словно очнувшись от обморока или глубокого сна. Идет открывать.
Стук каблуков по паркету. Тяжелая поступь. В комнате появляется Захар Иванович Погодин. Он темным взглядом быстро ориентируется в обстановке, оглядывая нас обеих и останавливаясь на моем лице.
— Что здесь происходит? — строго и холодно спрашивает он Николая. — Дворник сообщил, что из открытых окон доносятся женские крики.
— Женский крик, — поправляю я, отпуская госпожу Валери.
— Сумасшедшая! — хрипло выкрикивает она, бросаясь на выход.
Никто ее не останавливает. Николай смотрит на свои дрожащие руки, потом переводит взгляд на меня.
— Простите…
— Станислава Александровна, — подсказывает Погодин, в его голосе появляются еле уловимые нотки… нежности.
— Да-да… Вы родственница Аристарха Васильевича… — говорит Николай Горностаев. — Благодарю вас за ваше своевременное вмешательство… Но как вы сюда…
— Нет времени объяснять! — прерываю я его. — У меня меньше суток.
— На что? — вырывается у Погодина.
Его темные глаза внимательны и серьезны. Он буквально ощупывает меня взглядом. Опускаю глаза на саму себя. Я в темно-вишневом платье с лиловыми оборками. Надо же, даже перчатки на руках. И хорошо, что я не прикасалась к этой гадине голыми руками.
Видимо, последние слова я произношу вслух, поскольку оба мужчины стройным эхом отзываются:
— Гадине?
— Это самое ласковое слово, которое пришло мне сейчас на ум… — устало улыбаюсь я обоим.
Эта усталость накатывается на меня неожиданно, словно меня вдруг кто-то облил теплой водой, от которой тело не напряглось, а расслабилось. Пару секунд раздумываю, не упасть ли мне в обморок.
Во-первых, для меня, предположительно хрупкой и нежной барышни, это дело житейское. Во-вторых, это временно убережет меня от очевидных расспросов.
Но я помню о собственных словах «У меня меньше суток». Если не еще меньше…
— Эта женщина вам чем-то угрожала? — спрашиваю я Горностаева. — Что ей вообще нужно?
Николай сначала бледнеет, потом резко краснеет, потом сереет. Но ничего не отвечает. Горько усмехаюсь, но ничего сделать с этим не могу. Передо мной живой и здоровый молодой человек, чья жизнь завтра уже оборвется. То ли по его решению, то ли по злому умыслу. Это он, его Призрак, прося о помощи, второй раз отправляет меня сюда. Но этот Николай ничего об этом не знает и мне не поможет.
— Расскажите, Николай Михайлович, — совершенно неожиданно для меня говорит Горностаеву Захар Иванович. — Что этой… особе от вас нужно? Она приходила к вам или к господину Корнилову?
Николай в смятении заламывает руки, напоминая мне актеров немого кино.
— Это не моя тайна… — наконец говорит он хрупким, дрожащим голосом. — Я не могу себе позволить… Простите…
Мы с Погодиным уходим.
— Всё это время вы были в квартире Корниловых? — спрашивает Захар Иванович за порогом квартиры Корниловых.
— Всё это время? — переспрашиваю я.
— После обеда вы ушли отдыхать, а когда Олимпиада Власьевна пришла в вашу комнату, вас она там не нашла, — медленно, вглядываясь в мое лицо, говорит он. — Они вызвали меня. Все волновались. Тем более Прохор не видел, чтобы вы куда-то уходили или откуда-то приходили.
— Прохор? — улыбаюсь я. — Он следит за мной?
— Он присматривает за всеми, — уклончиво отвечает господин околоточный надзиратель.
— Как и вы? — останавливаюсь я и смотрю на него с иронией. — Вы же надзиратель — надзираете за всеми нами.
— Надзираю, — возвращает он мне небольшую порцию иронии. — Для вашего блага.
— Ну… у Прохора и без этого много дел, — задумчиво говорю я. — Мог и просмотреть…
— Не мог, — возражает Погодин. — Тем более у него и помощники были.
— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Тогда какая версия моего исчезновения и возвращения есть у вас?
Это было очень смело с моей стороны. Если вернуться домой не удастся, я навсегда останусь здесь и совершенно не понятно, в каком качестве.
— Моя версия? — его темные глаза темнеют еще на пару тонов. — Я в полной растерянности.
— Приятно вас так… растерять… — тихо смеюсь я.
Мы выходим из подъезда, сразу попадаясь на глаза Прохору Степановичу.
— Ваше благородие! — дворник кланяется Погодину и потом мне. — Доброе утро, барышня!
— Здравствуйте, Прохор Степанович! — улыбаюсь я ему. — Как ваши дела?
Он теряется, услышав мой вопрос, потом отвечает:
— Премного благодарен, барышня, — еще раз кланяется он. — Всё хорошо. Дарья Федоровна здорова, сыновья и внуки тоже…
— Я очень рада! — радостно говорю я.
Дворник и Погодин удивленно смотрят на меня, но ничего не говорят. Я иду к своему подъезду, Захар Иванович меня сопровождает.
— Что будете говорить Успенским? — интересуется Погодин.
— Вам это любопытно? — печально усмехаюсь я.
— Чрезвычайно, — коротко отвечает он.
Луша открывает нам дверь. Ее голубые глаза распахиваются в радостном удивлении, и она провожает нас в гостиную. Вся семья Успенских за первым завтраком. Пять пар карих глаз распахиваются с облегчением. Это настолько очевидно, что сердце мое отзывается на это болью.
— Где вы были? — расстроенный голос Олимпиады Власьевны своей громкостью даже пугает. — Неужели через черных ход уходили?
Я растерянно смотрю на нее, потом перевожу взгляд на Погодина.
— Станислава Александровна пытается решить свои… семейные проблемы, — говорит Захар Иванович. — Завтра вернется Аристарх Васильевич и, конечно, поможет своей родственнице.
— Понятно… — бормочет Олимпиада Власьевна.
По выражению ее лица было понятно, что ей ничего не понятно.
— Прошу к столу! — широким жестом Бронислав Григорьевич радушно приглашает нас с Погодиным разделить с ними трапезу.
— Благодарю, — Захар Иванович помогает мне сесть рядом с Машей, которая в радостном эмоциональном порыве хватает меня за руку.
— Мы так волновались… — шепчет она мне. — Как хорошо, что вы нашлись!
— Я не терялась, — мягко и благодарно улыбаясь, отвечаю я.
Сначала все неловко молчат, не понимая, что вообще происходит. Потом постепенно, глядя на спокойное и доброжелательное выражение лица Захара Ивановича, расслабляются, и разговор течет неспешно. Они обсуждают успехи Ксении в рисовании, новые шляпки, которые скоро прибудут из самого Парижа в магазин купца Корнилова, и концерт духового оркестра, на который сегодня вечером на набережной у ротонды соберется весь цвет города.
— Мы пойдем, Стася, в новых платьях! — щебечет Ксюша.
— Ксения Брониславовна! — строго нахмурив брови, делает младшей дочери замечание мать. — Будьте скромнее!
Ксюша чинно кивает и тут же забывает о замечании, громко спрашивая:
— А у вас, Стася, откуда такое шикарное платье? Французское? Оно какое-то… столичное…
Все смотрят на меня. Если бы я сама знала ответ…
— Нашелся мой багаж! — дерзко глядя на Погодина, отвечаю я.
В его глазах появляются огоньки веселья и иронии.
— Да, — по-деловому подтверждает Погодин. — Багаж нашелся. Станислава Александровна… вспомнила, где оставила его.
— Где?! — хором спрашивают сестры.
Но на этот раз они не получают замечание от матери, потому что в этом хоре ее голос четвертый.
Я снова смотрю на Погодина, но он молчит и не помогает мне больше. Глаза светятся умом и юмором.
— О! — восклицаю я. — Это очень смешная и глупая история!
Лихорадочно соображаю, что рассказать. Вдохновение и фантазия буквально впервые в жизни меня подводят — тоже не приходят на помощь, как и Погодин.
Именно в этот момент раздается спасительный дверной звонок. Луша сопровождает в гостиную полицейского.
— Прошу прощения, господа! — басом говорит широкоплечий мужчина гренадерского роста и обращается к Погодину. — Ваше благородие! Вас ждет участковый пристав. Я с пролеткой.
Погодин благодарит Успенских и, коротко кивнув мне, уходит.
— Расскажите, Стася! — сгорая от любопытства, тормошат меня девчонки, когда после завтрака мы встаем из-за стола.
— Позже. Вечером, — обещаю я, они куксятся, но смиряются и уходят в свои комнаты, явно предвкушая что-то поразительно интересное.
Я прошу у Луши бумагу и перо. Пишу почти час. Потом смотрю на часы в углу своей комнаты. Уже одиннадцатый час. Как мне успеть сделать то, что я задумала? Вряд ли мне прилично одной выйти из дома.
В мою комнату, поцарапав пальчиками дверь, проникают неугомонные сестры.
— Стася! — они трое умоляюще складывают ладошки. — Вы можете пойти с нами и с Лушей на базар? Там сегодня цыгане с медведем! Мама нас одних даже с Лушей не отпускает!
Спасибо, господи! Я чувствую твою поддержку.
Ярмарочные ряды сохранились в моей реальности частично. Сейчас, глядя на свежеокрашенные стены многочисленных палат, я отчетливо ощущаю тревогу: вдруг не успею, вдруг не вернусь…
Мария покупает всем по сахарному петушку на палочке. Мы ходим между рядами и рассматриваем многочисленные товары на прилавках. Настя и Ксюша радуются, смеются, что-то выпрашивают у Маши, но не получают.
— Смотрите! — шепчет Настя. — Захар Иванович.
В дальнем углу одного из павильонов громкие крики и даже звуки драки. Издалека видны высокие фигуры полицейских.
— Городовые! — говорит Ксюша. — Что-то случилось!
Мы подходим ближе. Драки уже нет. Двух растрепанных мужиков крепко держат городовые. Перед ними стоит Захар Иванович. Высокий, строгий, пугающий. Таким я его еще не видела. Он отдает какое-то распоряжение городовым, те вытягиваются в струнку, потом уводят драчунов куда-то. В эту минуту Погодин видит нас.
— Захар Иванович! — Ксюша восхищенно хлопает в ладошки. — Вы арестовали настоящих преступников? Вы герой!
Погодин улыбается и качает головой.
— Что вы, Ксения Брониславовна! Это не преступники. Это драчуны. Причем нетрезвые.
— Преступники! — спорит с ним Маша.
— Как скажете, Мария Брониславовна, — с легкой усмешкой соглашается Погодин. — Вы гуляете?
— Мы пришли посмотреть на цыган, — зловещим шепотом сообщает ему Настя.
— Понятно, — кивает Погодин. — Разрешите вас сопровождать?
Девчонки радуются. Я тоже.
Но нас ждет разочарование. Ни цыган, ни медведя. Оказывается, они будут только в воскресенье.
— Ну вот… — разочарованно говорит Ксюша, оттопыривая пухлую нижнюю губку.
— Не расстраивайтесь, — утешает их Погодин. — Готов сопровождать вас на ярмарку и в воскресенье! Куда вы сейчас направляетесь?
— Домой, — отвечает Маша. — Проводите нас?
Погодин не успевает ответить, потому что я, взяв его за локоть, отвожу в сторону.
— Захар Иванович! — без предисловий заявляю я. — Мне нужна ваша помощь. Я не знаю… могу ли я… прилично ли мне обращаться к вам напрямую…
Он кладет свою руку на мою и тут же отвечает:
— Я готов, Станислава Александровна. Что от меня требуется?
Сестры Успенские вместе с Лушей уходят домой. Мы садимся в пролетку.
— Первое, — говорю я бодро, даже нахально. — У вас есть какие-нибудь печати, любые?
Наша пролетка останавливается возле дома купца Пасечника. Горничная провожает нас в его кабинет. Еремей Гаврилович встает из-за огромного письменного стола нам навстречу. После церемонных приветствий я сажусь на кожаный диван. Погодин встает рядом.
— Еремей Гаврилович, — как можно спокойнее, доходчивее и вежливее начинаю говорить я. — Вас, конечно, сейчас очень удивит тема нашего разговора, но у меня катастрофически мало времени.
Рыжие брови и рыжие усы приподнимаются в удивлении.
— Кто вы на самом деле? — спрашивает он.
— Дальняя родственница Аристарха Васильевича, — честно говорю я.
На его веснушчатом лице появляется гневно-брезгливое выражение. Он даже пытается встать и показать нам на дверь, но Захар Иванович его останавливает.
— Послушайте, пожалуйста, Еремей Гаврилович, — просит Погодин, и купец остается на месте.
— Вы сейчас в ссоре с господином Корниловым, — продолжаю я. — Прошу вас рассказать мне об истинной причине этой ссоры. Это вопрос жизни и смерти одного достойного человека.
— Какого человека? — раздраженно спрашивает Пасечник. — И какое мне дело до этого человека!
Я пытаюсь найти в его лице черты схожести с Софьей Павловной, Кириллом и Лизой. Что-то есть, особенно с Лизой. Это меня успокаивает и заставляет быть еще убедительнее.
— Вам, конечно, нет до него дела, — я решаюсь на подтверждение своих догадок. — Но вашей дочери…
— Пульхерии? — он вскакивает.
— Еремей Гаврилович! — Погодин говорит с легким упреком. — Прошу вас верить Станиславе Александровне.
Пасечник садится снова.
— Слушаю, — недовольно ворчит он.
— Ни я, ни вы уже не сможем помочь этому человеку по-настоящему, — говорю я, и голос мой начинает дрожать, потому что я осознаю эту реальность и понимаю, что время для Николая Михайловича Горностаева уже пошло назад. — Но мы можем не дать свершиться несправедливости.
Все молчат. Я продолжаю:
— Откройте мне причину ссоры — и мы тотчас покинем ваш дом. И поверьте, последствия того, что случится позже, будут для репутации Пульхерии Еремеевны не опасны.
Встречаюсь с темным взглядом Погодина. В нем удивление и беспокойство.
Пасечник долго молчит. Потом говорит, нехотя, но четко:
— Я вдовец. Мой интерес к женщинам не направлен на заключение второго брака. У меня начались… глубоко личные отношения с одной свободной женщиной. Она попала в серьезную финансовую передрягу. Я ей помогаю. Ее шантажировал… Корнилов. Которому она отказала… в дружбе. Он бесчестный человек. И, между прочим, женатый. А сводником у них был этот… этот его помощник… А моя Пульхерия — доверчивая душа…
Пасечник молчит, уронив голову на руки. Потом поднимает на нас глаза, подозрительно блестящие:
— А ведь я был почти готов разрешить ей…
Всё было так, как я и предполагала.
Я встаю с дивана и искренне благодарю:
— Спасибо вам, вы очень помогли мне.
Мы с Погодиным идем к выходу из кабинета, на пороге которого я оборачиваюсь:
— Еремей Гаврилович! Можете быть абсолютно уверены в том, что вас обманули. Но не Аристарх Васильевич и не Николай Михайлович. Это сделала она. Ваша госпожа Валери.
Он вскакивает и открывает рот, но я не даю ему сказать, говорю сама:
— Не позднее сегодняшней ночи вы получите доказательство этому прямо из ее рук.
Мы едем в пролетке к моему дому. Погодин молчит, потом хрипло говорит:
— Я боюсь у вас спрашивать, но спрошу еще раз. Кто вы?
— Я та, кем представилась, — положив руку в перчатке на его руку в перчатке, отвечаю я. — Большего я сказать не могу.
— Хорошо, — он снова некоторое время молчит, потом спрашивает. — То есть вы не боитесь встречи с Аристархом Васильевичем? Вы же знаете, что он о вас не знает?
— Вы специально уронили то его письмо? — внезапно догадываюсь я. — Почему?
— Опасаюсь напугать вас ответом, — негромко произносит он. — Может, позже…
Вздыхаю… Будет ли у нас это «позже»?
— Скажите, — медленно говорю я. — Сегодня вечером на концерте духового оркестра будут губернатор с супругой?
Он с легким подозрением смотрит на меня.
— Не волнуйтесь, — успокаиваю я его. — Я не бомбистка и не террористка. Мне ничего от него не надо. Я даже шага не сделаю в его сторону и сторону его супруги.
— Я догадываюсь, с кем именно вы хотите встретиться, — неожиданно сообщает он. — Я же был свидетелем вашего разговора с Пасечником. Всё более чем очевидно.
— Вы поможете мне еще раз? — с надеждой спрашиваю я.
Он молча кивает.
Весь городской бомонд сегодня вечером собирается у ротонды на набережной. Участок оцеплен полицией, по периметру стоят городовые. Военный духовой оркестр рассаживается, настраивает инструменты. Мы приходим к ротонде одни из первых. Вся семья Успенских, я и господин Погодин. Количество зрителей увеличивается. Все общаются, делятся новостями, сплетничают.
Я ищу глазами госпожу Валери и не нахожу пока. Губернатор с супругой и сопровождающими лицами прибывает после того, как оркестр уже сыграл два музыкальных произведения. Вот она!
По моему взгляду Погодин понимает, что нужна помощь. Он предлагает мне свою согнутую руку и подводит к какому-то полицейскому:
— Господин генерал! — Погодин отдает честь и говорит. — Позвольте познакомить вас с гостьей нашего города и родственницей Корнилова Аристарха Васильевича.
Полицейский генерал смотрит на меня с интересом и уважением.
— Станислава Александровна.
— Петр Ильич, — генерал целует мою руку. — Как вам наш город?
— Совершенно замечательный! — восторженно говорю я. — Город чудесный!
В это время к нам подходит пара. Мужчина и женщина. Мужчина в полицейской форме. Он приветствует Петра Ильича и Погодина. А эта женщина — она, госпожа Валери.
— Петр Ильич! — поет она томно, сексуально. — Какая встреча, дорогой наш Петр Ильич!
— Валерия Карловна! — генерал целует ее руку. — Рад встрече!
Она поворачивается в мою сторону и ее лицо застывает, как маска.
— Позвольте вам представить еще одну гостью нашего города — Станиславу Александровну! И сына друга моей славной боевой юности — Погодина Захара Ивановича!
Госпожа Валери с огромным трудом держит себя в руках. Ее буквально трясет от еле скрываемой ярости. Она заметно бледнеет. Генерал начинает беспокоиться.
— Что с вами?
— Душно… — слабым голосом шепчет она.
И я мгновенно понимаю, что она хочет избавиться от нашего присутствия. Смотрю на Погодина, по его ответному взгляду вижу, что он тоже это понимает.
— Позвольте вам помочь, — мы с Погодиным берем госпожу Валери с обеих сторон под локти и ведем прочь от генерала и ее спутника.
Две девушки, сидящие на маленькой лавочке, уступают нам место.
— Уйдите прочь! — сквозь зубы цедит она.
— Станислава Александровна! — обеспокоенно обращается ко мне Погодин. — У вас есть нюхательная соль?
Я роюсь в своем ридикюле, нахожу яркий, украшенный узором пузырек. Осторожно открываю его и нюхаю сама. Сильный запах с нотками лаванды ударяет мне в нос.
— Карбонат аммония! — выношу я вердикт под пораженным взглядом Погодина. — Наверное, это то, что нужно. Бодрит!
Подношу к носу разыгрывающей сценку госпоже Валери. Она талантливо делает вид, что приходит в себя.
— Благодарю за помощь, — с ненавистью говорит она, пытаясь встать.
— Сидеть! — шепотом командую я ей на ухо, параллельно улыбаясь людям вокруг, которые, увидев, что несчастной женщине стало лучше, в смущении отходят от лавки.
Погодин встает перед нами боком, доброжелательно глядя вокруг и при этом слушая, что говорю я.
— Значит так, — размеренно и четко проговаривая слова, произношу я. — Сегодня и ни днем позже, хоть ночью, вы любым доступным вам способом убедите, уговорите, заставите Еремея Гавриловича Пасечника принести публичные извинения Аристарху Васильевичу Корнилову. Не только лично, но и публично через все городские газеты.
— Вы с ума сошли! — нервно смеясь, отвечает она. — Ни за что!
— Вы сделаете это непременно! — я обнимаю ее за талию и сжимаю болевым приемом.
Она охает от неожиданности и боли, я же, не ослабляя хватку, сую ей под нос флакончик. Она дергается еще раз. Бесполезно.
— Что мне мешает пообещать и обмануть? — зло цедит она, делая вид, что улыбается мне.
— Как вы всегда и делаете? — уточняю я и щедро мажу свои слова медом. — Кое-что может и помешать.
— И что же? — нагло, издевательски смеется она.
На лице Погодина отражается такая брезгливость, словно в его суп упала навозная муха. Это выражение лица, появившееся на лице красивого и статного мужчины, так задевает госпожу Валери, что она перестает дергаться и что-то говорить.
Я отпускаю ее и достаю из ридикюля сложенные вчетверо листы бумаги, на которые нашлепала оттиски печати, данной мне Погодиным. Наступают сумерки, газовые фонари еще не зажгли. Что написано, она не видит. И я не собираюсь ей читать. Я блефую, паникуя, времени у меня мало.
— Вот эта бумага, — разворачиваю первый лист. — Это ваши приключения в столице.
Говорю небрежно, наобум. Ее лицо бледнеет, она нервно сглатывает. Неужели я попала?
— Вот это письмо одного обманутого вами человека… — специально тяну время. — Одного влюбленного, но прозревшего господина… Вот протокол.
Я недоговариваю, просто быстро подношу к ее лицу лист с печатью. Она слепо вглядывается, но я быстро убираю лист.
— И наконец, вишенка на торте! — я разворачиваю третий лист. — Заявление о краже в…
— Довольно! — вскрикивает она и уже тихо добавляет. — Довольно…
Мы минут десять сидим, не говоря друг другу ни слова. Когда оркестр начинает играть что-то бравурное, она говорит по-прежнему зло, но бессильно:
— Хорошо. Вы меня… убедили. Я сделаю это. Но я не могу верить вам на слово.
— Можете и будете, — жестко отрезаю я. — Ничего другого я вам не дам. Господин Погодин порука в этом. В его власти не дать всем этим бумагам ход.
— Я подумаю, как это сделать, — негромко говорит она.
— Неверный ответ, — к нам вплотную подходит Погодин. — Не подумаете, а сделаете. Есть, кстати, вариант передать бумаги Петру Ильичу прямо сейчас.
— Ладно! — выкрикивает она. — Ладно! Сегодня всё будет сделано.
Она горделиво вскидывает голову, выпрямляет спину, доигрывая сцену для тех, кто за нами наблюдает, машет нам рукой, как близким друзьям, и отходит, теряясь в толпе.
Мы находим Успенских и слушаем концерт до конца. Фонарщики зажигают фонари на набережной и на бульваре. Мы пешком идем домой, выстроившись в обычном порядке. Впереди Бронислав Григорьевич и Олимпиада Власьевна. Дочери посередине. Мы с Погодиным замыкаем группу.
— Что вы там написали? — интересуется он. — На этих листах, куда мы ставили печать? Неужели текст протоколов?
Я достаю из ридикюля один лист. Он читает, вглядываясь. Я специально писала мелко и не очень разборчиво.
— Мой дядя, самых честных правил, когда не в шутку занемог… Пушкин?
— Пришло на ум только это… Как думаете, получится? — тихо спрашиваю я Захара Ивановича.
— Уверен, что да, — улыбается он. — У вас просто смертельная хватка, непривычная для женщины.
— Как же мне узнать, что получилось? — переживаю я.
Он гладит мои пальцы, лежащие на его локте. Я замираю.
— Из всех городских газет, — усмехается он.
— В моем городе нет ваших газет, — тихо говорю я.
— Если вы дадите мне о себе знать, я передам вам эту информацию, — тихо говорит он.
Прохор Степанович открывает для нас ворота. Кланяется. Желает спокойной ночи.
— На чай, Захар Иванович? — настойчиво спрашивает Успенский, и Погодин соглашается.
С каждой минутой уходящего дня мое беспокойство усиливается.
Всё ли я сделала для того, чтобы помочь восстановить хотя бы видимость справедливости?
Что мне делать, если Николай… нет, не так… Что мне делать, не если, а когда Николай погибнет?
Смогу ли я вернуться домой?
— Завтра возвращается Аристарх Васильевич, — говорит Погодин. — Вы помните, Станислава Александровна?
Захар Иванович смотрит на меня с беспокойством.
— Вот и славно! — добродушно восклицает Олимпиада Власьевна. — Станислава Александровна решит все свои дела. С родственниками оно все же лучше!
— Лучше, — соглашаюсь я.
— Пройдемте в залу! — приглашает всех хозяйка. — Машенька и Настенька нам сыграют.
Мы переходим в комнату с огромным белым роялем.
Настенька играет несколько легких пьесок. Играет бодро, бегло, по-школярски. Маша исполняет Шопена. Мастерски, вдумчиво. Время от времени поднимая глаза на Погодина. Погодин, не отрываясь, смотрит на меня. Потом Успенские уводят дочерей из залы.
— Догоняйте, а то останетесь без десерта, — хитро улыбается Олимпиада Власьевна.
— Мы не увидимся завтра? — в его вопросе нет вопросительной интонации.
— Не увидимся, — подтверждаю я и добавляю. — Если мне повезет, то не увидимся.
— Я бы мог помочь вам… спрятаться, — говорит он, в его темных глазах светится какая-то догадка. — Но вас это, наверное, не устроит?
— Не устроит, — честно говорю я, — пока не устроит. Но, возможно, мне это и понадобится… завтра… до приезда господина Корнилова.
— К вашим услугам, — он подходит совсем близко ко мне и склоняется в поцелуе над моей рукой.
Его теплые губы обжигают меня так сильно, словно я прикоснулась к языку открытого пламени. Я смотрю на его темные волосы и мне хочется их погладить. Но я не решаюсь.
— Честь имею! — щелкает он каблуками и уходит из залы, из квартиры Успенских и из моей жизни.
Перед сном ко мне, как всегда, пробираются сестры.
— Вы нравитесь Захару Ивановичу! — хихикая, сообщает Анастасия.
— Да! — подтверждает Ксения.
— Угу… — грустно мычит Мария.
— Глупости! — сопротивляюсь я, но вяло.
Внутренняя дрожь сотрясает меня, грозясь перейти в истерику.
— Вы плохо выглядите! — беспокоится Настя.
— Высыпайтесь! — советует Маша.
— Когда приедет господин Корнилов, вы уйдете жить в его квартиру? — расстроенно спрашивает Ксюша.
— Девочки! Вы такие замечательные! — начинаю плакать я.
Они бросаются ко мне в объятья. Мы плачем вчетвером, обнявшись на моей кровати.
— Хватит! — командую я. — Спокойной ночи!
— Спокойной ночи! — синхронно отвечают они, обернувшись у порога.
— Сначала дело, потом уныние! — вдруг говорит Ксения и подмигивает мне на прощание.
Я смотрю на них мокрыми глазами. Какую бы длинную жизнь они ни прожили, им больше ста лет, их уже нет…
Я лежу и смотрю в высокий потолок. Пойти к Николаю, всё рассказать, как-то остановить? Но я откуда-то понимаю, что именно его смерть изменить невозможно…
Звук открывающегося дверного замка заставляет меня вздрогнуть. Открываю глаза. Надо мной встревоженно счастливое лицо Лизы. Я вернулась. И вместо радости на меня нападает отчаяние, горькое, тяжелое, безысходное…
Я не просто реву — я вою. Лиза испуганно обнимает меня и уговаривает успокоиться. Но это не помогает. Я успокаиваюсь сама.
— Ты вернулась! — в голосе Лизы огромное облегчение. — Я не пускала в твою квартиру никого целый день и целую ночь. Твоя мама и моя мама даже обиделись на меня.
— Спасибо… — вытираю я слезы, заставив себя дышать ровно. — Который сейчас час?
— Три часа ночи, — говорит она.
— Доставай маятник, — вскакиваю я.
Она удивленно смотрит на меня, но подчиняется.
Ничего. Маятник не двигается ни у меня в руках, ни у Лизы. Через час я смиряюсь.
— Пойду досыпать… — обреченно говорю я подруге.
— Часа через три-четыре они до тебя доберутся, — напоминает она о моих родственниках. — И еще… вчера всем пришло извещение об освобождении дома не позднее первого октября.
— Понятно… — бормочу я.
— Ты расскажешь мне, что с тобой было на этот раз? — осторожно спрашивает она.
— Не знаю, — честно отвечаю я, потом, подумав, добавляю. — Расскажу, но не все, наверное…
Она кивает и уходит, оставив меня одну. Теперь я лежу в своей спальне, своей постели и смотрю в потолок. Сон не приходит — и я смиряюсь с этим обстоятельством.
В шесть часов утра мой телефон звонит настойчиво, громко, пугая и раздражая. Надо же, как быстро я от него отвыкла…
— Да? — хрипло спрашиваю я.
— Стася, — тихий голос Погодина.
Я застываю и нервно сглатываю.
— Захар?
— Это я, Антон, — он удивлен. — Ты не узнала?
— Я не знала, что мы на «ты», — разочарованно отвечаю я.
— Я места себе не нахожу, — говорит он. — Мы вчера… уже позавчера простились у вашего подъезда, и ты снова пропала… Твоя подруга не пустила меня к тебе. Я волновался…
— Антон! — я вскакиваю с постели. — Антон! Мне нужно в архив. Срочно. Сегодня. Помоги. У тебя связи.
— Хорошо, — тут же соглашается он, видимо, обрадовавшись, что я легко перешла на «ты». — Но раньше девяти утра все равно не получится…
— К девяти я буду готова! — говорю я и кладу трубку.
Архивариус Запорожский Роман Иванович встречает нас в закрытой части архива.
— Нам нужны полицейские архивы, — Антон протягивает архивариусу лист бумаги, на котором записывал за мной информацию, которую я выдавала быстро, торопясь, словно могла что-то изменить в прошлом.
Через полчаса мы обкладываемся папками.
Сначала находим рапорт околоточного надзирателя Погодина Захара Ивановича о том, что неизвестная женщина, представившаяся Станиславой Александровной Корниловой, исчезла из квартиры врача Успенского Бронислава Григорьевича в неизвестном направлении. В квартире ничего не украдено. Отзывы о женщине только положительные.
Потом — статьи в трех городских газетах о грандиозном событии — публичном извинении купца Пасечника Еремея Гавриловича перед купцом Корниловым Аристархом Васильевичем и его помощником Николаем Михайловичем Горностаевым.
— Объяснишь? — Антон Дмитриевич бледен и встревожен. — Тебя назвали в честь этой Станиславы?
— Почти в честь… Но не сейчас, — устало говорю я. — Не сейчас. У тебя есть семейный архив? Письма? Альбомы?
— Конечно, — грустно улыбается он.
— Пригласи меня к себе в гости. Сейчас, — настаиваю я.
Он сначала теряется от такого напора, потом соглашается. Квартира инвестора Погодина в новом районе.
— Проходи, — открывая входную дверь приглашает он. — Не был здесь уже месяц. Живу в загородном доме летом.
— Чисто, — удивляюсь я, рассматривая трехкомнатную берлогу холостяка.
— Клининг, — просто объясняет он.
Мы садимся на кухне за барную стойку. Антон варит кофе в турке и разливает по чашкам.
— Спасибо, как нельзя кстати! — благодарю я.
Он кивает, уходит и возвращается через пару минут с несколькими фотоальбомами.
— Вот самый старый, — она кладет передо мной толстый альбом в солидной кожаной обложке с металлическим окладом, словно это икона.
Я трясущимися руками перелистываю страницы. И вот, среди незнакомых мне людей, дам и кавалеров, военных и гражданских, я нахожу его. Это парадный фотографический портрет околоточного надзирателя в белом мундире с оружием. Он так и подписан: «Погодин Захар Иванович. Околоточный надзиратель. 1916 год». Он старше себя самого на четырнадцать лет. На висках серебряная седина. Глажу фотографию. На нее падает слеза. Она моя.
Антон пугается и осторожно берет меня за руку. У меня нет сил листать альбом.
— Есть еще его фотографии?
— Я не помню, — шепчет он. — Но мы сейчас посмотрим.
Через пару минут он показывает мне еще одно фото. Оно семейное. На стуле с высокой резной спинкой сидит красивая молодая женщина. У нее на коленях примерно годовалая девочка в смешных панталончиках и чепчике с оборками. Возле стула стоит мальчик лет восьми в форме гимназиста. У него живые глаза и кудрявые темные волосы. За стулом Захар Иванович, положивший на плечо женщине свою руку. Он в гражданской одежде, которая ему очень идет. Вглядываюсь в лицо женщине долго.
— Ты знаешь, как ее зовут? — спрашиваю я Антона, хотя ответ знаю сама.
— По-моему, Мария, — неуверенно говорит он, аккуратно вытаскивая фотографию и переворачивая ее. — Погодин Захар Иванович с семьей, женой Марией Брониславовной и детьми, сыном Сергеем и дочерью Анной. Точно, Мария.
— В девичестве Успенская, — тихо говорю я.
— Да, — вспоминает он и пораженно смотрит на меня. — Но откуда…
— Потом, — прерываю я.
Мы сидим молча. Антон пьет кофе. Варит еще. Снова пьет. Мы молчим. Все это время я смотрю на две фотографии и ни о чем не думаю. Просто смотрю.
— Можно? — спрашиваю я разрешения достать первую фотографию из альбома.
— Конечно, — разрешает он.
Руки снова дрожат, но я себя в них беру. На обратной стороне фотографии обнаруживаю надпись, выполненную каллиграфическим почерком «С.А! У Вас всё получилось. Целую Ваши руки. Первое августа 1902 года»
— Странно, — не понимает Антон. — Фотография сделана в 1916 году, а надпись в 1902 году? Как такое может быть?
— Очень просто, — объясняю я. — Надпись сделана не в 1902 году, а про 1902 год.
И понимаю… Он всё-таки нашел возможность мне сообщить…
— Вы нашли, что искали? — тепло спрашивает он, взяв меня за руку.
Меня словно бьет током — и я ее отдергиваю.
— Что дальше? — спрашивает он. — Хотите, пойдем куда-нибудь? В ресторан? В театр?
— Хочу! — я вскакиваю с барного стула. — Я хочу на кладбище!