Глава 34 · О ненависти

Под волнами жара, слабости и головокружения я теряю связь с реальностью. Мой разум в огне паники, а тело во власти Демьяна: физически я откликаюсь на его силу, неумолимую агрессию и его мощь.

Он мог и взглядом меня завести, улыбкой и одним беглым прикосновением по руке, но то, что происходит сейчас, рождено лишь из женских инстинктов, которые захватили мое тело вопреки страху и ненависти.

Поэтому я не чувствую боли резком глубоком рывке Демьяна. Ножки стола скрипят о кафель под его хриплый выдох.

И у него сейчас работает не мозг.

Я — его жена. Вот, что он сказал перед тем, как в его голове окончательно перегорели все извилины.

Я — его жена, и если я начала сопротивляться, то он подчинит меня и напомнит, кто в этой семье сильнее, злее и опаснее.

Решила пойти против?

Решила рассказать любовнице, что он «тупой баран, который падок на ласку и нежность»?

Раскрыла шлюхе его слабость: что он любит, когда я покусываю его за ухо губами, а после добавила, что для мужика это как-то по-бабски?

Решила сына натравить?

Тебя же предупреждали, что не надо дурить. Не надо, Дина. Не прыгай на взбешенного медведя, которого ты сама вывела на виток черной ярости.

Демьян лишь резко и шумно выдыхает при каждом новом толчке, вжимая меня в стол стальной рукой.

А все еще пытаюсь вырваться, но борюсь я уже не против Демьяна, а самой себя. С каждым рывком Демьяна внизу живота будто все сильнее и сильнее сжимается тугая раскаленная пружина.

— Ненавижу тебя! — захлебываюсь в слезах и криках и царапаю стол ногтями. — Ненавижу!

Вжимается в меня с хриплым выдохом, а после дергает мои волосы, запрокидывая мое зареванное лицо, и присасывает горячим и влажным ртом в открытую шею.

Его губы обжигают кожу, и по телу прокатывается сильная судорога, которая глубокими спазмами, под которыми я чувствую пульсирующий мягкими выстрелами удовольствие Демьяна.

— Ненавижу… — мой новый визг ненависти срывается в сдавленный и предательский стон, и на столешницу капают горькие слезы стыда, — так нельзя… за что…

Демьян, будто очнувшись или одномоментно протрезвев, резко отстраняется от меня. Отпускает волосы, отступает, и я с рыданиями оседаю на пол, неуклюже натягивая подол платья до голых колен.

Угрюмое молчание надо мной, а после опять шуршит ширинка, и этот тихий и торопливый звук вызывает во мне новый приступ громких слез и всхлипов, от которых меня чуть ли не подбрасывает.

Демьяна возвращается за стол. Приглаживает волосы и откидывается на спинку стула, снисходительно глядя на меня:

— Не реви.

Моя жизнь превратилась в дикий кошмар. Я не думала, что в сорок четыре года я буду реветь на полу кухни со спущенными до середины бедра трусиками.

Пока я рыдаю, уткнувшись в ладони опухшим лицом, Демьян молча смотрит на меня и не двигается, будто он обратился в зловещую мраморную статую.

Я верила, что любовь победит все, но страшная правда в том, что она не постоянная величина в реалиях наших жизней.

Между мной и Демьяном нет больше той любви, которая убедила нас, что у нас получится построить крепкую, счастливую и благополучную семью.

Между нами осталось то, чему человек еще не придумал четкого определения, которое могло бы описать отчаяние, усталость от брака и желание уничтожить друг друга, ведь… мы любили, а теперь не любим.

А если не любим, то надо добить наши души, чтобы вспыхнула ненависть, потому что жить в сожалениях, муторном раздражении и тоске о будущем, в котором больше нет тепла, нежной привязанности, страшно и невыносимо.

Лучше друг друга ненавидеть, потому что ненависть — это живая эмоция, пусть безжалостная, и если ненавидеть, то взаимно.

Потому что тогда мы с Демьяном опять будем связаны. Наши мысли опять будут полны нашими образами, пусть грязными и жалкими.

Мы должны были похоронить наш брак и принять, что пришло время отказаться друг от друга, но мы не смогли.

Своими истериками и криками по вечерам я пыталась растормошить не Демьяна, который приходил поздно, а себя. Я не хотела верить, что мне все равно, где он и что с ним.

— Успокоилась? — вопрошает Демьян, когда я затихаю.

Убираю руки с лица и перевожу на него мутный взгляд. Я имела над ним власть, когда любила. Не хитростью, не манипуляциями, ни унижениями я его усмиряла, а любовью. Я любила в нем и достоинства, и недостатки, и я не никогда не просчитывала свои ласки наперед или просьбы.

Я любила.

— Я… — сглатываю горькую слюну через спазм боли в глотке, — я…

— Что? — медленно приподнимает бровь.

Я не вижу в его глазах злорадства или победоносного высокомерия с удовлетворением. В его глазах — черная пустота.

— Я не люблю тебя, — выдыхаю я, и мои мокрые слипшиеся ресницы вздрагивают. — Не люблю.