Глава 55 · Зачем ты все это устроил?

— Пап…

Комната Маши пережила несколько кардинальных ремонтов: от милой белой детской с люлькой и пеленальным комодом до подростковой с яркими постерами на стенах и творческим хаосом на столе и по углам.

Я помню, как торопливо заходил в эту комнату на крики дочери, что под кроватью прячется бабайка, которого мы потом вместе искали, но я в итоге я все равно забирал ее к нам в кровать, где она сразу засыпала, беззащитно прижавшись к сонной Дине.

Я помню, как она психовала в двенадцать лет после тройки по русскому, раскидывала учебники по комнате и кричала мне, чтобы я оставил ее прокричаться.

Я помню, как Дина однажды закрылась с ней, чтобы посекретничать о мальчике, который ей очень нравился и успокаивала ее слезы неразделенной любви.

— Папа! — требовательно повторяет Маша.

Я прохожу к ее кровати и сажусь на край матраса, окидывая комнату задумчивым взглядом. Я очень многое помню, но именно сейчас я позволил прикоснуться к воспоминаниям, которых очень боялся.

Потому что это прошлое, которое больше не повторить и в которое мне больше не вернуться.

Это больно. Я прожил целую жизнь, шел уверенно и решительно только вперед, но назад никогда не оглядывался, ведь могла накатить дикая тоска, которую ничем не утолить.

— Папа… — требовательный голос Машки, которая когда-то не умела завязывать шнурки, становится испуганным, — папа…

Я перевожу на не взгляд.

Я ведь держал ее на руках. Крошечную малышку с пухлыми щечками, а сейчас на меня смотрит взрослая девушка, которая сама уже может стать матерью и женой.

— Пап, ты меня пугаешь.

Я бы расплакался если бы мог, но я в силах только смотреть на настороженную дочь и молчать.

— Пап…

— Господи, я стал старым козлом, — говорю, наконец, я, вглядываясь в растерянные глаза дочери, а после смотрю на фотографию, которая стоит на второй верхней полке книжного шкафа у двери.

На этой фотографии я, Дина, пятилетний Макар и трехлетняя Маша. Я не узнаю нас. Молодые, слишком счастливые и с горящими глазами. И ни одного седого волоса, а рожа моя холеная, гладкая и щекастая. Такой довольный мордоворот, у которого удалась жизнь.

— У меня такая же фотография в Лондоне, — шепотом говорит Маша.

— Я знаю, — кива. и прячу лицо в ладонях.

Медленно выдыхаю. Меня любили, я любил. Дину, детей, мир… Господи, да я своих подчиненных любил, а сейчас вижу в каждом из них ленивого ублюдка, который не зарплату заслуживает, а увольнения.

— Пап, — начинает опять Маша, — это все правда?

— Да, — отвечаю я.

Молчание. Я могу предположить, что для дочери узнать об изменах любимого отца — шок и ужас, но я все же решил сказать правду.

Потому что это честно по отношению к Дине.

И потому что она никогда не любила трусов, а я, скрывая правду от детей о своем предательстве, был бы трусом.

— Зачем? — Маша задает логичный вопрос. — Пап, нафига?

— Потому что старый тупой козел, — глухо отвечаю я и медленно потираю щеки.

Злость, ревность и агрессия разом ушла из меня, как только я вошел в комнату Маши. Воспоминания о семейном прошлом, о маленькой испуганной дочке, выбили из меня ярость и растеклись в груди отчаянием и скорбью о прошлом, о моей любви, о моей верности семье, о моей надежде, о моей решительности.

— То, что ты козел, — сипит Машка, — это понятно… но…

— Может, у меня тоже климакс, — смотрю на Машку, — но только какой-то мужской?

Я будто за последние пару лет сошел с ума и не заметил. Поэтому и мир для меня изменился, и я в нем перестал видеть смысл, радость и любовь. Не видел, но отчаянно нуждался, но безумцы на то и безумцы, что когда чего-то остро желают, поступают нелогично и глупо.

Заводят, например, любовницу, которая должна родить ребенка, ведь это должно спасти брак и жену, которая вечерами кричит, рыдает об одиночестве.

— Климакс, папа?

— Ну… — пожимаю плечами, не отводя взгляда недоуменной Машки, — у меня определенно крыша едет, Машунь…

Маша хмурится и озадаченно садится рядом. Переплетает пальцы в замок и смотрит перед собой, не мигая:

— Я не понимаю… Ты изменял маме, — переводит на меня опасливый взгляд, — но мне… страшно за тебя.

— За маму должно быть страшно, — невесело усмехаюсь я.

— Мама без тебя справится, а ты… без нее нет, — в ее глазах выступаю слезы, и она шмыгает.

Она права.

Без Дины окончательно накроет, и не выплыву.

— Наверное, поэтому я против развода, — хмыкаю я, — потому что не хочу не справиться, да? Вот оно все на свои места и встала, а я все никак твоей маме не могу ответить, почему я не оставлю ее в покое и не соглашусь на развод.

Когда безумец цепляется за жизнь, он совсем теряет связь с реальностью.

— Развод? — едва слышно переспрашивает Маша, а я смахиваю с ее щеки слезы, — пап, вот зачем ты… ты все это устроил?

А после с воем утыкается лицом в мое плечо, и я сгребаю ее в охапку, и покачиваюсь из стороны в сторону.

— Так и знала, что у вас что-то серьезное тут… — ее плечи вздрагивают, — а с Макаром что?

— Чудит Макар, — вздыхаю я. — И маме крепко от него досталось. И это, наверное, моя вина, что он такой.

Отстраняюсь от дочери, вытираю слезы с ее опухшего лица и тихо прошу:

— Иди к маме. ТЫ ей нужнее.

— А ты?

— А я тут посижу.