29

Катя

Он ушёл в спальню, а я осталась стоять у окна. Дверь осталась открытой, поэтому из глубины квартиры доносились приглушённые звуки: открылась гардеробная, зашуршала одежда, негромко звякнула пряжка ремня. Возможно, мне только казалось, что я слышу всё это так отчётливо. Просто каждый звук означал одно: Никита собирал вещи. Ещё утром его дорожная сумка стояла возле моей кровати и почему-то казалась обещанием, что он не исчезнет сразу после завтрака. Теперь он складывал туда всё немногое, что успел снова принести в мою квартиру.

Я сама попросила его уйти. И всё равно с каждым звуком из спальни желание ворваться туда и остановить становилось сильнее. Попросить остаться. Прижаться к нему и хотя бы на несколько минут сделать вид, что я не слышала ничего из того, что он сказал Кристине. И это злило сильнее всего. Не его сборы, не шорох одежды и не звук застёгивающейся сумки. А собственная готовность забыть унижение, лишь бы он снова вышел из спальни без вещей и остался рядом. Как же я себя за это ненавидела. За то, что он снова причинил мне боль, а я всё равно боялась услышать, как за ним закроется дверь. До какой же степени нужно себя не ценить, чтобы после всего произошедшего продолжать хотеть лишь одного — чтобы он остался?

Слёзы снова подступили к глазам. Я крепко зажмурилась и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь загнать их обратно. Нет. Хватит! Я не стану больше плакать из-за него.

Никита вышел из спальни. Я обернулась и посмотрела на него. Он уже переоделся. Свежая рубашка, тёмные брюки, часы на запястье. Пиджак переброшен через руку, в другой — дорожная сумка. Всего несколько минут понадобилось, чтобы снова превратиться в Азаматова, которого привыкли видеть все остальные. Собранного, спокойного, безупречного. Мужчину, по лицу которого невозможно понять, что он чувствует.

Только я слишком хорошо знала его лицо. Видела плотно сжатую челюсть, напряжённые желваки и глубокую складку между бровей. Двигался Никита по-прежнему точно и уверенно, но в каждом жесте чувствовалась непривычная скованность. Он почти не смотрел на меня. Лишь изредка поднимал глаза — на секунду, не дольше, — и тут же отводил взгляд. Я не знала, что скрывалось за этим молчанием. Злость, сожаление или простое желание поскорее закончить прощание и уйти.

Никита никогда не позволял себе выглядеть растерянным, но сейчас привычное спокойствие будто давалось ему с трудом. Можно было решить, что уходить ему тоже не хотелось. Что всё происходящее причиняло боль не только мне. Возможно, я просто снова видела то, что хотела увидеть. Но даже эта мысль не принесла облегчения. Наоборот, стало ещё хуже.

Никита прошёл в гостиную и остановился рядом с Алисой. Она сидела на ковре и пыталась засунуть зайца в кабину мусоровоза. Он поставил сумку возле дивана и опустился перед ней на корточки.

— Алиса.

Она подняла голову. Он забрал у неё зайца, усадил в кабину и захлопнул маленькую дверцу.

— Смотри. Головой вперёд. Иначе водить неудобно.

Алиса тут же попыталась открыть дверь обратно. Никита несколько секунд наблюдал за ней. Потом провёл ладонью по тёмным кудрям и осторожно поправил задравшийся ворот футболки.

— Мне нужно уехать.

Она не отреагировала. Продолжила возиться с зайцем.

— Очень трогательное прощание. Я тоже буду по тебе скучать.

— Биби, — сообщила Алиса.

— Согласен. Машины обсуждать гораздо интереснее. Я тоже их люблю. Правда, немного другие — не мусоровозы. Когда вырастешь, покажешь, какая тебе нравится. Остальное я решу. Надеюсь, выберешь что-нибудь другое. Хотя если нет — значит, в нашем гараже появится первая спецтехника.

Я не удержалась и улыбнулась. Совсем немного, одним краешком губ. Просто слишком легко представила настоящий мусоровоз, припаркованный возле его дома в Барвихе между дорогими чёрными машинами Азаматова.

Он усмехнулся, смотря на Алису, но улыбка исчезла почти сразу. Никита поднял её на руки. Она ухватилась за его воротник и с интересом посмотрела на часы. Он позволил ей покрутить заводную головку, хотя обычно никому не разрешал даже прикасаться к этим часам.

Я стояла в дверях кухни и смотрела на них. Моя дочь спокойно сидела на руках у мужчины, которого знала совсем немного. Мужчины, которого я полтора года сознательно не впускала в её жизнь. Всё это время я убеждала себя, что защищаю Алису. Что ей будет лучше без отца, которому она может оказаться не нужна. Но сейчас, впервые увидев, как Никита прощается с дочерью, поняла: я отняла их друг у друга. Не только у него — первые шаги, первые слова, первые полтора года её жизни. У Алисы я тоже отняла отца. Эта мысль оказалась настолько болезненной, что пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться снова.

Никита что-то тихо сказал Алисе. Она посмотрела на меня, затем снова на него.

— Что? — спросила я.

Он поднял на меня глаза.

— Говорю, что мою девочку нельзя обижать и нужно беречь.

Я посмотрела на Алису.

— Азаматов, у неё твой характер. Она себя в обиду не даст.

— Я не про неё.

Его взгляд медленно поднялся от Алисы ко мне и остановился на моём лице. Слишком прямой, слишком уверенный — будто Никита не сомневался в своём праве называть меня своей. Сердце болезненно ударилось о рёбра.

— Не называй меня своей девочкой.

— Поздно, Аверина.

Я открыла рот, но так и не нашла слов. Никита, словно другого ответа и не ожидал, снова посмотрел на дочь:

— Маму береги. Сильно не обижай. Она сегодня и так злая.

— Я не злая.

— Конечно.

Я вскинула подбородок, пряча за раздражением всё, что вызвали его слова.

— Никита, не нужно разговаривать со мной через полуторагодовалого ребёнка.

— С тобой напрямую сегодня сложно. Ты не слушаешь.

— Азаматов, сегодня я услышала достаточно!

Его лицо на мгновение изменилось. Совсем немного, но я заметила.

— Вот именно, — произнёс он тише. — Услышала одну фразу, а всё, что я сказал после, решила не замечать.

— Потому что мне хватило той одной.

Никита сжал челюсть, но спорить не стал. Перевёл взгляд на Алису:

— Если мама начнёт командовать, можешь иногда не слушаться. Только не говори, что я разрешил.

Алиса улыбнулась, хотя вряд ли поняла хотя бы половину, и положила ладошку ему на щёку. Никита перехватил её руку и поцеловал маленькие пальцы.

— Я скоро приеду.

— Не нужно обещать ей то, о чём мы не договорились.

Теперь он посмотрел на меня.

— Я не стану спрашивать разрешения приехать к собственной дочери.

— Мы собирались сначала всё обсудить через адвокатов.

— Обсудим.

— Вот сначала обсудим, а потом ты будешь ей что-то обещать. Сейчас тебе пора уходить.

В его глазах появилась привычная жёсткость. Он несколько секунд смотрел на меня, затем медленно кивнул. Прижал Алису крепче и поцеловал в макушку.

— Я уезжаю.

Она положила голову ему на плечо, продолжая держаться за ворот рубашки. Он замер. Большая ладонь медленно прошлась по её спине. Один раз. Второй. Никита закрыл глаза. Всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы я отвернулась. Смотреть на его злость было проще. Но сейчас он молча держал нашу дочь и выглядел так, будто уходил не из квартиры. Из дома. И виновата в этом была я.

Нет. Не я. Он сам сказал те слова. Сам снова заставил меня почувствовать себя женщиной, которая нужна ему исключительно в постели. Я имела право выставить его за дверь. Имела. Почему тогда мне хотелось разрыдаться и попросить остаться?

— Катя.

Я подняла голову. Никита стоял совсем близко и протягивал мне Алису. Я взяла дочь. Его руки ещё несколько секунд оставались на её спине, почти касаясь моих. Потом он медленно их убрал.

— Я напишу вечером.

— По поводу Алисы?

Он долго смотрел мне в глаза.

— Если тебе так будет легче — считай, что по поводу Алисы.

Я отвела взгляд. Смотреть на него дольше было сложно: вся уверенность в принятом решении начинала рассыпаться.

— На самом деле я хочу знать, как ты.

— Со мной всё нормально.

Никита перевёл взгляд на моё лицо. На опухшие глаза, мокрые ресницы, искусанную губу.

— Я вижу.

Ни насмешки, ни привычной жёсткости. Только усталость, которую он уже не пытался скрыть. Он взял сумку и направился к двери. Я пошла следом. Не потому, что хотела проводить. Просто не могла остаться на месте. В прихожей он надел пиджак, привычным движением поправил воротник и остановился возле двери. Повернулся ко мне. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я ждала, что он скажет. И одновременно боялась услышать последние слова, после которых дверь всё-таки закроется.

Мне хотелось остановить его. Хотелось подойти, обнять, прижаться лицом к груди и попросить больше никогда не произносить обо мне таких слов. Сказать, что я поверила всему, что он говорил после. Что хочу, чтобы он действительно вернулся. Не к Алисе. Ко мне. Но вместе с этим в голове всё ещё звучал его голос из гостиной. Грубый, уверенный, настоящий. Такой каким я знала его много лет. Я не понимала, какой из двух Азаматовых говорил правду.

Он взялся за ручку двери, но открывать не стал. Несколько секунд стоял неподвижно, затем медленно повернулся ко мне. Взгляд стал жёстким и предельно собранным.

— Я не передумал насчёт того, что сказал на кухне.

— Ты там много чего сказал. Не надо продолжать.

— Надо, Катя. Потому что через пять минут ты снова убедишь себя, что я ушёл и на этом между нами всё закончилось.

Он отпустил ручку и сделал шаг ко мне.

— Я ухожу только потому, что ты попросила. Но не путай это с отступлением. Я дал тебе время успокоиться, а не разрешение вычеркнуть меня из своей жизни.

— Ты опять всё решил за меня.

— Нет. За себя. — Он произнёс это спокойно, без тени улыбки. — Ты можешь решать, когда готова со мной разговаривать. Можешь злиться, выгонять меня, подключать адвокатов и составлять любые соглашения. Но больше ты не будешь решать нужна ли мне ты.

Я молча смотрела на него.

— Один раз я уже позволил тебе решить за нас обоих, — продолжил Никита. — Ты забрала мою дочь и исчезла на другом континенте. Второго раза не будет. Алиса — моя дочь. Ты — моя женщина. Документы определят мои права как отца, но не моё место в вашей жизни.

— Ты не можешь просто объявить меня своей женщиной.

— Уже объявил. Теперь привыкай.

— А если я не хочу?

Никита приблизился ещё на шаг и остановился совсем близко.

— Тогда будешь злиться на меня дольше. Но итог не изменится, Аверина. От вас я больше не уйду.

Он открыл дверь, но на пороге остановился.

— И в следующий раз, когда захочешь исключить себя из нашего общего будущего, сначала обсуди это со мной.

— У нас нет общего будущего.

Никита спокойно выдержал мой взгляд.

— Есть. Можешь сколько угодно это отрицать, Аверина. Ты просто пока с ним не согласна.

Он тяжело вздохнул и продолжил:

— Сегодня я оставляю тебя в покое. Побудь с Алисой, успокойся и постарайся хотя бы несколько часов меня не ненавидеть.

— Ничего не обещаю.

В его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на прежнего Никиту.

— Хорошо. Ненавидь. Только больше ничего за нас не решай. Твой стандартный план с другой страной второй раз не сработает. На этот раз я приеду следом и заберу тебя обратно.

Сердце болезненно сжалось. Два года назад я ждала именно этого. Что он приедет, найдет, скажет, что я ошиблась и всё между нами значило для него гораздо больше, чем он позволял мне видеть. Но тогда Никита не приехал. А сейчас обещал последовать за мной на другой конец света так уверенно, словно не существовало места, где я могла бы от него скрыться. Это должно было разозлить. И разозлило. Но глупая, безнадёжно влюблённая дура, которую я столько времени пыталась в себе уничтожить, услышала в его словах не угрозу. Она услышала обещание, которого слишком долго ждала.

Дверь закрылась. Я продолжала смотреть на неё ещё несколько минут, пока Алиса не завозилась у меня на руках. Я опустила её на пол. Она сразу вернулась к игрушкам, а я села рядом на ковёр и попыталась включиться в игру. Нажимала на кнопки, загружала вместе с ней кубики в кузов, улыбалась в нужных местах. Только мысли продолжали возвращаться к Никите. К его словам. К его совершенно уверенному: «Ты моя женщина». Поздно, Азаматов. Примерно на два года. Тогда я отдала бы всё, чтобы услышать от него эти слова.

Алиса начала тереть глаза. Я отнесла её в детскую, уложила в кроватку и только после этого пошла в спальню. Там всё ещё пахло парфюмом Никиты. Смятая постель. Вмятина на его подушке. Стакан воды на тумбочке. На сбившейся простыне остались пятна его спермы — слишком откровенное напоминание о том, как этой ночью он снова и снова брал меня, а я позволяла ему делать со мной всё, чего он хотел. А утром Никита говорил о нас так, будто только этим всё и было. В голове снова прозвучали слова, которые я услышала. Его голос — грубый, уверенный, отчётливый: «Всю ночь трахать Катю, а утром одеваться и уезжать, ничего ей не обещая». Я покачала головой, пытаясь прогнать эту фразу. Не получилось. Нижняя губа предательски задрожала. Я резко сорвала с кровати одеяло. Следом — простыню и наволочки. Хотела убрать всё. Стереть его запах, уничтожить следы прошедшей ночи, вернуть спальне тот вид, который она имела до его приезда. Будто вместе с грязным бельём можно было выбросить всё, что произошло между нами. Будто так я могла вернуть равновесие внутри.

Вместе с простынёй на пол упала белая шёлковая сорочка, отделанная тонким кружевом. Она была из того же комплекта, что и халат, который оставался на мне. Я купила этот комплект, пока Никита был в Мурманске. Совершенно случайно, разумеется. Просто именно за несколько дней до его возвращения мне срочно понадобились развратный халат и почти прозрачная сорочка, едва прикрывавшая ягодицы. Конечно, исключительно для себя. После первого раза в гостиной я ушла в душ, а вернулась в спальню уже в ней. Никита сидел на краю кровати. Увидев меня, замолчал на середине фразы. Его взгляд медленно прошёлся по кружеву на груди, задержался на сосках, проступавших через тонкий шёлк, опустился к едва прикрытым бёдрам и снова поднялся к моему лицу.

— Иди сюда, Аверина.

— Зачем?

Я остановилась возле кровати. Никита откинулся на подушки и одним движением стянул боксеры. Его член уже стоял. Он лениво провёл по нему рукой, не сводя с меня потемневшего взгляда.

— Сядешь сверху. — Никита коротко кивнул на свои бёдра, даже не сомневаясь, что я это сделаю. — Эту развратную хрень не снимай. Я сам задеру её, когда ты окажешься на моём члене.

— Она тебе настолько понравилась?

Его взгляд медленно опустился к моей груди. Соски отчётливо проступали сквозь тонкий шёлк.

— Хочу смотреть, как они трутся о кружево, пока ты на мне скачешь.

Щёки мгновенно вспыхнули, я ему улыбнулась.

— Какой же ты пошлый.

Уголок его губ приподнялся. Он снова медленно провёл ладонью по члену, прекрасно понимая, что теперь смотрю уже я. Затем его взгляд опустился ниже, под короткий край сорочки.

— И трусики ты не надела. Предусмотрительно.

— Я только из душа.

— Конечно. Исключительно поэтому вышла ко мне почти голой. — Никита коротко кивнул, подзывая меня. — Хватит стоять, Аверина. Сюда иди и покажи, насколько сильно по мне соскучилась.

Через несколько минут шёлк уже собрался у меня на талии, а я двигалась на нём, вцепившись пальцами в его плечи. Никита крепко держал меня за бёдра, задавая нужный ему ритм, и не сводил глаз с моей груди. Намного позже он всё-таки стянул с меня сорочку и отбросил на пол. А уже потом зачем-то поднял и положил рядом со своей подушкой.

Всё утро я замечала, как его взгляд задерживался на халате из того же комплекта. Возможно, он пытался понять, для кого я всё это купила. Ответ был до унизительного очевидным. Для него. Сорочка, халат, моё ожидание его возвращения — всё это было для него. Я заранее представляла, как войду в спальню и Никита замолчит, увидев меня. Хотела свести его с ума. Заставить забыть об усталости, командировке и четырёх сутках почти без сна. Получилось. Он смотрел на меня именно так, как я хотела. Брал меня так, как мне было нужно. А я в очередной раз с готовностью убедила себя, что его желание означает нечто большее.

Два года я повторяла, что больше никому никогда не позволю свести отношения к постели. Но стоило Азаматову вернуться, как я сама купила кружево, встретила его в нём и раздвинула перед ним ноги. После лежала в его объятиях и придумывала особый смысл каждому прикосновению, каждому взгляду, каждому слову. А смысл оказался гораздо проще. Утром Никита сам озвучил его Кристине. И как бы я ни пыталась убедить себя в обратном, его слова звучали слишком похоже на правду.

Я замерла, глядя на упавшую сорочку. Затем медленно наклонилась и подняла её. Тонкое кружево всё ещё пахло его парфюмом. Я села на край голого матраса, прижала её к лицу и разрыдалась. Не тихо и красиво, как плачут женщины в кино. Громко, захлёбываясь воздухом и сжимаясь от боли, которую больше двух лет училась не чувствовать. Я плакала из-за того, что услышала. Из-за того, что Никита сказал потом. Из-за того, что поверить первым словам было безопаснее, а поверить последним хотелось гораздо сильнее. Из-за того, что несколько дней рядом с ним снова сделали меня счастливой. И из-за того, что в глубине души я знала одно. Я всё ещё любила Никиту. Наверное, никогда и не переставала. Как последняя идиотка.