Глава 21

У меня в груди по-прежнему что-то болит. От правды легче не стало. Но и поговорить нам нужно.

Я не жертва, которая пришла на встречу умолять о пощаде.

Не девочка, которая будет плакать и просить объяснений.

Я пришла выслушать, понять, решить сама, не позволить ему решить за меня, как он пытался делать это раньше.

Смотрю в окно, наблюдаю за прохожими, и вдруг вижу его отражение в стекле. Дамир остановился у входа в кафе, смотрит внутрь, ищет меня взглядом. Находит.

Возникает секундная пауза, в течение которой он, кажется, собирается с духом, выпрямляет плечи, делает глубокий вдох. Потом открывает дверь и входит.

Подходит к столику, останавливается в метре, не садится сразу. Стоит, смотрит на меня, и в глазах читается вопрос, на который он не решается задать вслух.

- Можно? - Голос чуть хрипловатый, будто долго не говорил или, наоборот, говорил слишком много.

Киваю молча, жестом указываю на стул напротив.

Садится осторожно, оставляет дистанцию между нами. Не придвигает стул ближе, как делал раньше, когда мы встречались.

Смотрим друг на друга через стол, и тишина стоит плотная, как туман, в котором можно заблудиться, если не держаться за что-то твёрдое.

Раньше, три года назад, я бы отвела взгляд первой. Просто смутилась бы, опустила глаза, заёрзала на стуле, начала теребить салфетку. Всегда сдавалась первой в этих безмолвных противостояниях, потому что его взгляд был слишком интенсивным, слишком проникающим. А я не умела выдерживать его.

Жду, когда он заговорит первым, потому что это его задача - объяснять, оправдываться, просить, если нужно. Не моя.

Он сдаётся первым, опускает взгляд на секунду, потом поднимает снова.

- Ты хотела поговорить.

- Я пришла, чтобы услышать правду. Решить, что делать дальше.

- Понимаю. - Кивает, но пальцы его напрягаются, сжимаются в кулаки на секунду, потом расслабляются снова.

- Сомневаюсь, что понимаешь.

Достаю конверт из сумки.

Дамир смотрит на конверт, не трогает его.

- Твой отец написал это моей маме перед смертью. Прочитай. - Толкаю конверт к нему через стол.

Он берёт конверт медленно. Читает, и я наблюдаю за изменениями в его лице. Глаза бегут по строчкам быстро, жадно, потом замедляются, возвращаются к началу, перечитывают какой-то абзац.

Дочитав, Дамир молчит. Смотрит не на меня, а в свою чашку с эспрессо, которую официантка только что поставила перед ним. Пальцы обхватывают горячую чашку, и я вижу, как побелели костяшки от напряжения.

- Это правда ли то, что написал Руслан? Или это последняя попытка отца оправдать сына перед смертью?

- Всё правда. Каждое слово. Всё было именно так, как он написал.

- Тогда объясни. - Наклоняюсь вперёд, сцепляю руки на столе.

Он выдыхает тяжело, долго, как будто выпускает воздух, который держал в лёгких слишком долго.

- Хочу, чтобы ты знала, что год, который мы прожили вместе - это лучший год в моей жизни, без преувеличений. Я был счастлив по-настоящему. Я хотел детей с тобой, большую семью, дом, где будет тепло и шумно, где дети бегают по коридорам, а мы стареем вместе. Но потом отец вызвал меня. Сказал: нужно жениться на Амине Хаджиевой. Брак укрепит мир между кланами. Я отказался сразу, даже не раздумывая. Сказал: у меня есть жена, я люблю её, мне не нужна вторая, хватит одной на всю жизнь. - Усмехается горько. - Отец посмотрел на меня так, как будто я сказал что-то наивное. Сказал, если не женишься на Амине, они убьют тебя.

Холод пробирает по спине, но не показываю. Сижу неподвижно, лицо спокойное, только руки чуть сильнее сжимают чашку.

- Я не поверил. Сначала нет. Думал: отец пугает, чтобы я согласился, потому что ему важен этот союз, эти связи, этот мир между кланами. Думал: блефует, как всегда блефовал, когда хотел добиться своего. Но тебя пытались убить.

- Помню, как мне было плохо.

- Это было предупреждением.

- И ты испугался.

- Да, мне пришлось выбирать. Понял, что это не игра. Они действительно убьют тебя, если я не подчинюсь. Я мог бороться. Мог попытаться защитить тебя силой. Нанять охрану, посадить тебя в золотую клетку, где никто не доберётся. Спрятать где-нибудь за границей. Но отец сказал, что не смогу защитить. Единственный способ спасти тебя, заставить уехать навсегда. Чтобы ты забыла меня, ненавидела, и никогда не вернулась.

- И ты соврал мне.

- Да. Я должен жениться на Амине. Такова воля отца, долг перед кланом, традиции важнее личных желаний. Думал: если скажу правду, ты не уедешь. Будешь бороться, упрямая, сильная, какой я тебя знал. Или будешь ждать, надеяться, что я справлюсь, что защищу. И тогда они убьют тебя раньше, чем я успею что-то предпринять.

- Ты мог объяснить! Мог всё рассказать.

- Ты бы вернулась при первой возможности. И тогда Хаджиевы добрались бы до тебя.

- Значит, ты решил за меня? Не дал выбора. Не спросил, чего хочу я. Соврал, потому что думал, что знаешь лучше, что имеешь право решать за меня, что я слишком глупа или слаба, чтобы справиться с правдой.

Он молчит долго, не отрицает, не пытается оправдаться. Просто смотрит, и в глазах признание вины.

- Да, я решил за тебя. Потому что боялся, что если дам выбор, ты выберешь остаться, бороться, рисковать. И погибнешь. - Сжимает кулаки снова, так сильно, что вижу, как напряглись мышцы предплечий. - Это была искажённая логика, я понимаю. Огромная ошибка, непростительная ошибка. Но тогда думал только об одном: ты должна жить. Даже если будешь ненавидеть меня. Даже если я буду страдать до конца жизни. Главное - ты жива.

- Благородно, ты герой. Пожертвовал собой ради меня. Спас мне жизнь. Должна быть благодарна? Упасть на колени и сказать: Спасибо, что соврал, спасибо, что разрушил, спасибо, что заставил думать, что я недостойна любви?

- Нет, не должна. Я не жду благодарности. Не жду прощения. Даже не надеюсь на него, если честно. Просто хочу, чтобы ты знала правду: я не бросал тебя, потому что разлюбил. Не выгнал, потому что ты была недостаточно хороша, или надоела, или стала обузой. Ты была всем для меня. Всем. Но я должен был выбрать между тобой живой и ненавидящей меня - или мёртвой. Я выбрал первое. И если бы вернулся в тот день, зная всё, что знаю сейчас, зная, как ты страдала, я бы поступил точно так же.

Молчу, смотрю на него через стол, и в голове хаос мыслей, эмоций, которые я не могу разобрать, упорядочить. Снаружи спокойна, но внутри буря.

- Но ты явился с угрозами. Шантажировал судом.

Он не отводит взгляд, принимает удар.

- Да, я угрожал. Потому что боялся, что ты откажешь сразу. Не знал, как по-другому заставить тебя выслушать. Как убедить остаться хотя бы на разговор. Это была ещё одна огромная ошибка. Я снова решил за тебя, снова надавил вместо того, чтобы попросить. Снова поступил как контролирующий ублюдок, которым был всегда, потому что... - Останавливается, ищет слова. - Потому что не умею любить правильно. Умею только владеть. Контролировать. Защищать силой, угрозами, давлением. Это единственное, чему меня учили с детства.

Молчу, жду, когда он продолжит, потому что чувствую: он ещё не закончил, это не всё.

- Мой отец был таким же. Любил мою мать, но контролировал каждый её шаг. Проверял телефон, следил, с кем она общается, запрещал встречаться с подругами без его разрешения. Говорил: «Это для твоей же безопасности, для твоего блага.» Она жила в золотой клетке - красивой, дорогой, но клетке. - Переводит взгляд на меня. - Любил Елену, твою маму, но не сбежал с ней, потому что боялся за неё, боялся последствий. Выбрал безопасность вместо свободы, контроль вместо доверия. И жалел всю жизнь. Каждый день жалел. Я вырос, думая, что так и надо. Что любить - значит защищать любой ценой. Контролировать, чтобы не случилось ничего плохого. Решать за неё, потому что ты мужчина, ты сильнее, ты знаешь лучше, ты должен оберегать. Не понимал, что это не любовь. Страх потерять, замаскированный под заботу.

- Это не любовь. Это тюрьма с золотыми прутьями.

- Знаю, но раньше не понимал разницы. Думал: если люблю, должен защитить любой ценой. Даже если ты будешь ненавидеть. Даже если сломаю тебя.

- Ты сломал меня.

Он молчит, смотрит в стол, и я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти.

- Знаю. Я хотел бы извиниться. Яся, прости меня, пожалуйста.