Глава 8

Я возвращаюсь домой полностью выжатая. Самира уже спит в комнате, обнимая свою игрушку. Мама с Хосе в ресторане, у них вечерняя смена, не вернутся раньше полуночи. Квартира над рестораном маленькая, тесная, но окна открыты настежь, и ночной воздух врывается внутрь вместе со всеми звуками шумного города.

Чтобы отвлечься от мыслей о Дамире, решаю что-нибудь приготовить. Когда мир рушится, руки помнят, что делать. Режь, смешивай, создавай. Хоть что-то, что можно контролировать.

Нарезаю помидоры для гаспачо. Красная мякоть растекается по дереву, семена прилипают к лезвию. Запах томатов смешивается с ароматом чеснока и базилика. Добавляю нарезанные огурцы в блендер. Зелёный перец, лук, оливковое масло.

Включаю блендер. Шум заглушает мысли. Овощи превращаются в однородную красную массу. Пробую на вкус. Не хватает чего-то. Добавляю щепотку копчёной паприки, её Хосе привозит из Эстремадуры, самого юга Испании.

Мне нравится философия испанской кухни: простота ингредиентов, сложность вкуса. Как любовь: простая на вид, невыносимо сложная внутри.

Мобильный лежит на столе экраном вверх. Поглядываю на него. Мне всё кажется, что позвонит Дамир и продолжит свои унижения. Но телефон молчит.

Достаю из холодильника хамон. Хосе говорит, хороший хамон должен таять на языке, как снег. Этот стоит как половина месячной зарплаты. Он принёс вчера, сказал:

- Ешь, тебе нужны силы. Не спросил, что случилось. Просто оставил хамон и ушёл.

Выкладываю ломтики на тарелку. Руки двигаются сами, мозг отключён. Готовлю, как готовила сотни раз. Как учила мама, как учил Хосе. Испанская кухня - это не еда, это терапия. Режешь, смешиваешь, создаёшь что-то из ничего, и на час забываешь, что жизнь рушится.

И тут моей идиллии приходит конец, потому что кто-то стучит в дверь.

Нож замирает в воздухе. Сердце пропускает удар.

Вытираю руки о фартук. Иду к двери медленно, каждый шаг даётся с усилием, как будто иду не по полу, а по дну моря.

Открываю.

Он стоит на пороге.

Лицо жёсткое, глаза тёмные, почти чёрные в тусклом свете лестничной площадки.

- Что ты здесь делаешь? - Дамиру всё-таки хватило наглости завиться ко мне.

- Поговорить нужно.

- Не о чем нам говорить.

Но он уже заходит, не спрашивая разрешения, плечом отодвигает меня. Хозяин везде, даже в чужом доме. Оглядывает квартиру. Взгляд скользит по узкому коридору, старой мебели, детским рисункам на стенах. Останавливается на кухне.

Видит разделочную доску с остатками помидоров. Блендер с гаспачо. Тарелку с хамоном и сыром. Духовку, из которой доносится запах жареного хлеба.

- Готовишь.

- Тебе какое дело?

Он проходит на кухню, как будто его пригласили. Останавливается у стола, смотрит на еду. Берёт ломтик хамона, пробует. Жуёт медленно, оценивающе.

- Вкусно. Ты всё-таки научилась готовить? Пригласишь на ужин.

Пропускаю его хамство мимо ушей.

- Хосе научил.

- Хосе? - Он приподнимает бровь.

- Он же повар. У них с мамой ресторан внизу.

Он кивает, убирает информацию в какую-то папку в голове. Продолжает осматривать кухню.

- Устроилась вижу хорошо. Совсем по-испански.

- Это мой дом.

- Хорошо живёшь. - Усмехается коротко, без веселья. Неплохо для безработной переводчицы.

Слова бьют точно, как камни в цель.

- Уходи, Дамир.

Но он не слушает. Достаёт из внутреннего кармана пиджака конверт. Толстый, белый, явно набитый купюрами. Кладёт на стол рядом с тарелкой хамона. Конверт лежит как инородное тело, как пятно на скатерти.

- Я пришёл помочь. Это тебе.

Смотрю на конверт, не прикасаясь. Белая бумага контрастирует с красной скатертью в горошек - типичной испанской, из ресторана внизу.

- Что это?

- Деньги. На Самиру. На жизнь, на что угодно.

- Я не просила.

- Знаю. - Усмехается, обводит взглядом кухню. - Но ты же нуждаешься. Живёшь над рестораном матери. Готовишь ужин из остатков, которые приносит отчим. Работы сейчас у тебя нет.

Руки сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони.

- Ты специально меня унижаешь?

- Я делаю то, что считал нужным. - Пожимает плечами, берёт оливку с тарелки, кладёт в рот. - Ты оказалась плохим переводчиком.

Он не может ударить по сердцу, поэтому бьёт по кошельку.

- Это ты меня поцеловал в лифте!

- А ты меня ударила. - Голос становится жёстче, глаза темнеют. - При том что сама хотела меня. Я чувствовал твоё дыхание. Твоё желание.

Духовка пищит. Хлеб готов. Разворачиваюсь резко, открываю дверцу. Жар бьёт в лицо. Достаю противень и ставлю на стол громче, чем нужно.

- Уходи, Дамир.

- Возьми деньги.

- Нет.

- Почему? - Делает шаг ближе, и кухня сжимается, становится слишком маленькой для нас двоих. - Гордость? Принципы?

- Четыре года назад у тебя тоже были принципы? Особенно когда решила скрыть от меня дочь.

- Я не могла...

- Не могла? Могла написать или позвонить.

- Ты сам сказал не возвращаться! - Голос срывается, повышается. - Ты сам сказал, что Амина беременна!

- И что? - Почти кричит, рука ударяет по столу. Тарелки звенят. Оливки подпрыгивают. - Ты думала, я не хотел знать о своей дочери?

- Ты был с ней, вычеркнул меня из своей жизни, что ещё мне оставалось делать.

- Потому что иначе. - Останавливается резко, сжимает челюсти так сильно, что проступают желваки. - Были причины. Веские причины.

- Какие причины?! Скажи мне!

Но он качает головой, отворачивается к окну. Смотрит на ночной Мадрид, словно не обращая внимания на нашу боль.

И вот как всегда: самые важные слова остаются непроизнесёнными.

Толкает конверт ближе ко мне. Белая бумага скользит по красной скатерти.

- Возьми деньги, Ярослава. Это всё, что я могу дать сейчас.

- Я не хочу твоих денег.

- Хочешь. Может, не признаёшься себе, но хочешь. Жизнь без денег - это не жизнь. Это выживание.

- Откуда ты знаешь, как я живу?

- Знаю.

Протягиваю руку и беру конверт. Открываю. Внутри купюры - сотни евро.

Достаю первую. Смотрю на неё. Сто евро, лицо Карла Великого смотрит на меня с бумаги.

Рву её пополам.

Звук разрываемой бумаги громкий в тишине кухни, громче музыки из бара внизу.

Он замирает.

- Что ты делаешь?

- То, что должна. - Рву вторую купюру. Потом третью. Руки дрожат, но продолжаю. - Ты хочешь, чтобы я взяла. - Голос дрожит, но слова выходят чётко. - Чтобы доказать себе, что я меркантильная.

Он молчит. Смотрит на мои руки, на разорванные деньги.

Деньги падают на стол, на пол.

- Не получится. Я не дам тебе это. Не дам тебе ещё больше поводов унижать меня.

Он стоит посреди моей маленькой кухни. Кажется таким сильным. Но в глазах вижу то же, что чувствую сама. Боль и безысходность. Любовь, которую не убить.

- Уходи. - Шепчу. - Пожалуйста.

- Ты ошибаешься. Я хотел понять, стою ли я чего-то для тебя. Любишь ли ты меня ещё. Но вижу, что нет.

Он резко разворачивается, и дверь закрывается за ним тихо, почти беззвучно.

Остаюсь одна на кухне. Опускаюсь на стул.

Есть вещи, которые нельзя починить. Например, нашу любовь. Её можно только оплакать.