28

Несколько раз переворачиваю телефон в руках, как будто жду, что он сам всё решит за меня. Сердце колотится – тот самый знакомый, встревоженный ритм, который всегда появляется перед разговором с отцом. В детстве он мог одним взглядом заставить меня замолчать, отступить, подчиниться. Мог сделать так, что я испытывала стыд даже когда не была ни в чём виновата. Страх прилип ко мне на столько лет, что даже сейчас, взрослая женщина, мать двоих детей, я ощущаю себя маленькой девочкой, которую ставят в угол за непослушание. Или… даже не за непослушание, а просто так, в профилактических целях.

Я смотрю на экран – светлая полоска уведомлений дрожит, будто отражая моё собственное напряжение. Казалось бы, это всего лишь звонок, всего лишь разговор, всего лишь несколько минут, которые нужно выдержать. Но если раньше я справлялась с отцом, потому что была счастливой и уверенной в каждом дне и в нашем с Толей браке, то теперь… Мне очень непросто. В голове уже заранее звучит голос отца – тяжёлый, раздражённый, осуждающий. Голос, который невозможно перебить, невозможно заглушить или удовлетворить.

Слава сидит рядом, откинувшись на спинку стула, будто бы расслабленный, но я вижу – он настороже. Не давит, не торопит, но словно говорит: «Я здесь. Я никуда не уйду. Ты справишься». И это парадоксальным образом делает всё и легче, и тяжелее одновременно.

Честно говоря, мне немного не по себе. С одной стороны, тихое присутствие Славы придаёт мне сил, а с другой… мне тревожно. Вдруг я не справлюсь с отцом, не смогу всё высказать ему напрямую? Потом мне будет стыдно перед Славой и перед самой собой за то, что я струсила.

Телефон снова вибрирует, очередное сообщение от отца. От этого по коже пробегает дрожь. Делаю глубокий вдох, пытаюсь подготовиться.

Слава кладёт ладонь на стол, не касаясь моих рук, но рядом – предлагая поддержку, если понадобится. И это простое движение неожиданно помогает лучше всяких слов.

Несколько секунд неуверенно смотрю на экран, потом нажимаю кнопку вызова.

Гудки. Один. Второй. На третьем отец отвечает так резко, словно ждал моего звонка, чтобы сходу на меня наброситься.

– Ну наконец ты соизволила позвонить! – произносит он тяжёлым, давящим голосом. – А я уж подумал, что ты совсем потеряла совесть. Но видимо всё-таки что-то осталось… Не такой мы тебя с матерью воспитывали, совсем не такой…

У меня сразу пересыхает во рту, от одного его голоса.

– Папа… – Вдруг понимаю, что не могу больше называть его «папой». Он давно уже не заслуживает это звание, а может, и никогда не заслуживал. – Отец, нам следует поговорить.

– Следует поговорить? – он резко перебивает. – Поговорить – это ты должна была сделать в тот день, когда ушла от мужа и забрала детей из тёплого, безопасного дома! Тогда было время разговаривать и с мужем, и со мной, и тогда я бы тебя надоумил… А если бы ты прислушалась к мужу, то повела бы себя как мудрая и приличная женщина, а не бежала бы с детьми неизвестно куда и не выставляла бы себя на посмешище как неизвестно кто! Позорище на всю семью… Что ты себе позволяешь?! Ведёшь себя как падшая женщина…

Кровь приливает к коже от растущего негодования, от жуткой, свербящей обиды, что вот это – мой отец. Что он говорит такие оскорбительные гадости в тот момент, когда я слабая, испуганная и нуждающаяся в поддержке. Предательство мужа и непростой развод истощили мои силы, но самый большой удар я получила не от мужа, а от родителей. От того, что они встали на сторону мужа, который меня предал.

Это причинило мне боль острее, чем всё, что Толя мог бы мне наговорить в самые злые минуты.

Мне почти физически тяжело слушать отца, его слова падают на меня, как тяжёлые камни. Он говорит, будто читает приговор, и каждый звук несёт напоминание о том, что в его картине мира я не имею права выбора и даже голоса. Я не имею права на собственную жизнь. Только обязанности: быть удобной, быть покорной, быть благодарной за то, что меня не выкинули на улицу.

– Я не позорю семью, – начинаю твёрдым голосом, но отец снова меня перебивает.

– Да что ты вообще знаешь о семье?! – кричит в ярости. – Твой муж звонил и сказал, что ты теперь живёшь с каким-то мужиком! Занимаешься невесть чем, детей забросила… Анатолия вообще к детям не пускаешь! Ты в своём уме?!

Рядом со мной раздаётся хруст. Слава скрипит зубами. Его лицо побагровело, глаза блестят, но он не двигается. Просто слушает. Просто рядом со мной. Не вмешивается, как и обещал.

Опасливо смотрю на него, оцениваю его состояние, а то вдруг сейчас взорвётся от гнева…

Между тем отец продолжает. Вроде как закончил с обвинениями и перешёл к решению проблемы, коей я являюсь в его представлении.

– Значит, так… Ты будешь делать так, как я сказал. Не обещаю, что будет просто, но, возможно, кое-что из твоей жизни и репутации ещё можно спасти. Вернёшься к мужу, извинишься перед ним за то, что взбрыкнула по дурости. Анатолий достойный человек. Давай-ка вспомним как он повёл себя, когда ты забеременела. Ты тогда ничего из себя не представляла, очередная доступная девка, а он женился на тебе, кормил, поил, дал твоим детям нормальную семью. Он и сейчас тебя не обидит, если ты придёшь к нему с повинной. Вы развелись, и так просто он на тебе снова не женится, даст испытательный срок…

Знаю, что Слава слышит каждое слово. Мой отец так орёт, что вполне возможно, что и соседи слышат. Слава хмурится, пристально смотрит на меня, словно призывает к действию.

Что ж… Засчитываю себе последнюю попытку настроить хоть какое-то подобие отношений с отцом.

Увы, на этом всё заканчивается.

– А этот твой… новый тип, с которым ты ошиваешься, – чтобы духу его рядом не было! – приказывает отец.

– Хватит! – кричу так яростно, что звенит в ушах.

На пару секунд повисает звенящая тишина, а потом я продолжаю не менее громко.

– Хватит лжи, хамства и жестокости! Я провела слишком много лет, пытаясь сделать так, чтобы ты меня услышал и наконец повёл себя как положено отцу. Однако в ответ я получила только оскорбления и издевательства…

– Следи за языком, девка! – орёт отец. – Я не дал тебе права говорить! Ты будешь делать то, что я велю! Поняла?!

Слава подаётся ближе ко мне, вопросительно приподнимает бровь. В его глазах жёсткий, почти жестокий блеск. Губы напряжены, растянуты, он практически показывает клыки. Чувствую, как сильно ему хочется выхватить у меня телефон и высказаться от души. А потом, возможно, съездить к моим родителям и продолжить «разговор» там.

Однако он сдерживается, хотя и из последних сил, и я благодарна ему за это. Он верит, что я способна сама поставить отца на место, и я черпаю силы в его уверенности.

– Ты слушаешь меня?! – ревёт отец.

Закрываю глаза. Ну конечно, вот и слёзы пошли, как же без них. Я так долго и упорно пыталась сохранить отношения с родителями, а теперь получается, что я совсем одна.

Совсем.

Вдруг ощущаю, как Слава берёт меня за руку. Мои холодные тонкие пальцы тонут в его большой руке. Тёплой, сильной.

– Только попробуй повесить трубку! – кричит отец. – Я тебе такое устрою…

– Ничего ты мне не устроишь. Всё, я с тобой закончила. Не отец ты мне больше, – говорю, морщась от дикой боли внутри. – Нет у тебя дочери, и внуков тоже нет. Я не позволю, чтобы ты лил на них свой яд, и чтобы изводил их так, как изводишь меня. Прощай!

Нажимаю «отбой», пока отец снова не начал кричать. Блокирую его номер.

И только тогда понимаю, что вся дрожу.

Слава молчит секунду, потом тихо говорит:

– Молодец.

И этого достаточно, чтобы мне захотелось броситься в его объятия и выдохнуть всю боль, которую я испытываю.

Но я просто сижу и дышу. И снова дышу, глубже и глубже, уже со всхлипами, потому что слёзы подступают, и их чертовски много. Они грозятся затопить меня целиком.

– Не-не-не… Со-о-оня! Держись! Не надо водопада! О, чёрт… ну вот, начинается… – ворчит Слава, потом сгребает меня в охапку и укладывает на свою грудь. – Так хорошо держалась, боец-парень, а как победила, так сразу раскисла…

– Я не па-а-арень, – рыдаю в его грудь. – И не бое-е-ец!

– А вот здесь ты не права. Сейчас с отцом ты показала, что ты настоящий бое-е-ец, – говорит вроде как серьёзно, но при этом немного дразнится. Успокаивает меня, похлопывает по спине. – Только раскисать не надо…

А я уже не раскисаю, мне просто нравится на его груди. Его сердце бьётся так ритмично и спокойно, что и я тоже успокаиваюсь. Всё ещё плачу, конечно, но уже без звериного воя отчаяния.

В этот момент дверь кухни открывается, и появляется заспанный Дима. Встревоженно смотрит на меня и хмурится.

– Мама плачет.

Срочно пытаюсь перестать плакать, но от этого слёзы льются только сильнее. Потому что всегда мечтала о большой семье с дедушками-бабушками, дядями-тётями, а теперь у нас с детьми никого не осталось.

– Да, мама плачет, но это нормально, – отвечает за меня Слава, но при этом постукивает меня по спине, намекая, что сейчас самое время перестать плакать и пугать ребёнка.

– Почему? – интересуется Дима. В последнее время это его любимое слово.

– Потому что женщины так устроены, – объясняет Слава.

– Почему?

– Женщинам надо иногда… избавиться от жидкости.

– Пописать? – спрашивает мой разумный сын.

Хохотнув, Слава щиплет меня за бок.

– Объясни сыну, почему женщины плачут!

– Ты начал, ты и объясняй! – Я уже выпрямилась, перестала мочить слезами рубашку Славы, но всё ещё держусь за него, как за якорь.

– Ну… короче, дело обстоит так… У женщин внутри есть такой специальный шар… – на ходу придумывает Слава. – И когда этот шар наполняется, то им срочно надо поплакать, иначе всё закончится очень плохо.

– Почему?

– Б-дыж-ж-ж! – Руками и звуками Слава изображает взрыв только что придуманного им плакательного шара.

Сын в ужасе смотрит на меня, даже не моргает.

Слава сгребает его свободной рукой и усаживает между нами на стол.

– Не волнуйся, мама уже поплакала, так что всё будет хорошо, – успокаивает Диму.

– Не будет б-дыж-ж-ж? – Малыш опасливо косится на меня.

– Нет, точно не будет, – заверяю его, потому что… А что ещё делать? Не начинать же объяснения с самого начала? Будем надеяться, что к утру сын забудет эту выдумку Славы.

– Холошо, – говорит Дима. – Я не сплю. Я голодный.

– У-у-у! – Вечно голодный Слава потирает ладони друг о друга. – К счастью, я знаю одну женщину, которая готовит лучше всех на свете. И я уверен, что теперь, когда её шар пустой, она сделает нам что-нибудь вкусненькое!

И они оба смотрят на меня с хитрейшими улыбками.

И я думаю тогда, что пусть только на сегодня, на этот вечер, но у меня есть эта чудная маленькая семья… и этого достаточно для счастья.