Глава 16

Я просыпаюсь раньше будильника и сначала даже не понимаю, что именно выдернуло меня из сна. В комнате ещё темно, за окном едва намечается рассвет, всё вокруг тихо и спокойно, но спать дальше не получается – словно внутри что-то уже запустилось, раскрутилось и обратно не откатить.

Лежу, глядя в потолок, и почти сразу возвращаюсь мыслями к сегодняшнему дню. К поездке и разговору. К тому, что мне придётся сказать бывшему мужу.

Закрываю глаза, но становится только хуже. В памяти, как назло, начинают всплывать обрывки того дня – не картинки даже, а ощущения. Слабость, какая-то не такая, как обычно во время тяжёлой смены. Тянущее чувство внизу живота, не боль, а именно дискомфорт. Такой, какой знаком в целом всем женщинам – ну «что-то тянет там», но на это можно не обращать внимания, потому что мы же привыкшие… И я не обратила.

Помню, как мерила себе давление и мелькнула мысль зайти сделать УЗИ, проверить – и как я тут же её отодвинула. Потому что была занята и было не до себя.

Я же врач. Я же пойму, если действительно что-то будет не так.

Господи.

Переворачиваюсь на живот, с силой утыкаюсь лицом в подушку, как будто это может остановить поток мыслей. Я прокручивала их в голове уже столько раз, что счёт давно потерян, и каждый раз всё упирается в одно и то же.

Я могла остановиться, но не остановилась.

Могла прислушаться к себе, но не прислушалась.

А сейчас, если уж совсем честно, больше всего меня злит в себе даже не сам факт этой моей ошибки, а то, что я невольно пытаюсь подобрать слова для разговора с Тейхманом.

Думаю, как выстроить рассказ так, чтобы оправдаться. Чтобы это прозвучало мягче. Чтобы не выглядело, как однозначное признание моей вины.

От этой мысли становится противно.

Я резко выдыхаю, отбрасываю одеяло и встаю, не давая себе времени на размышления. Как есть – так и скажу. Без оправданий, без попыток смягчить. Поздно уже что-то приукрашивать.

На кухне включаю чайник, ставлю кружку, насыпаю кофе чуть больше, чем обычно. Действую машинально, на автомате, собираюсь быстро и без лишних раздумий. Ничего особенного не надеваю, просто что-то удобное, нейтральное. Не хочется ни привлекать внимание, ни выглядеть так, словно я к чему-то готовилась.

С трудом дотянув до того времени, когда надо вызывать машину, перед выходом всё-таки останавливаюсь у зеркала. Смотрю на себя дольше, чем обычно. Ничего нового не вижу – те же черты, те же тени под глазами, усталость, мелкие морщинки, которые сейчас заметнее из-за того, что не выспалась.

Не девочка уже, чего уж…

– Справлюсь, – говорю женщине в зеркале.

Конечно, справлюсь. Никуда не денусь.

Дорога за город тянется дольше, чем хотелось бы, и всё это время я то смотрю в окно, не особо замечая, что там происходит, то снова возвращаюсь к одному и тому же. Как сказать. С чего начать. И каждый раз обрываю себя – не будет никакого «как». Просто скажу.

Когда машина сворачивает к пансионату, внутри появляется знакомое тоскливо-неприятное чувство. Который раз уже здесь, но легче не становится… да и не станет.

Константин уже стоит у входа. Я замечаю его сразу, как только выхожу из такси, и он, кажется, тоже меня видит в ту же секунду. Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга, и я неожиданно понимаю, что он нервничает не меньше моего.

– Привет, – кивает мне, когда я подхожу.

– Привет.

– Нормально доехала?

– Да.

Неловкий напряжённый разговор обрывается сам собой. Мужчина отступает, давая мне пройти вперёд. Пока идём от ворот к зданию через парк, я замечаю, что он смотрит по сторонам. Не вертит головой, но явно пытается составить впечатление об этом месте.

Заходим внутрь, я автоматически здороваюсь с медсестрой на посту, краем глаза ловлю её взгляд на нас двоих и почти сразу – ещё пару таких же взглядов от смутно знакомых сотрудниц, которые проходят мимо нас по коридору. Ну, от сплетен никуда не деться – эта мысль мелькает и уходит, не до неё сейчас, но неприятный осадок всё равно остаётся.

Мы идём по коридору рядом, и я вдруг чувствую, как Константин старается держаться так, чтобы не нарушать дистанцию. Не приближается, не касается, но и не уходит вперёд. Это тоже из разряда не совсем привычного.

– Сюда, – подсказываю ему, называю номер комнаты-палаты.

У нужной двери он останавливается. Всего на секунду, но этого хватает, чтобы заметить, как у него напрягаются плечи.

– Я… тогда пойду, – говорит тихо, не глядя на меня.

– Конечно, – киваю в ответ.

Он делает вдох, открывает дверь и заходит внутрь.

Я остаюсь в коридоре, буквально в шаге от входа, и вдруг ловлю себя на мысли, которая непонятно что приносит – испуг или облегчение.

А что, если она его не узнает?!

И в этот момент из палаты доносится голос:

– Сынок!

Голос звучит чётко – правда, не совсем понятны эмоции… Вроде бы и радость, а вроде бы и нет… Но хотя бы без той размытой растерянности и рассеянности, которую я уже несколько раз замечала у Ираиды.

Не до конца уверенная, стоит мне проходить к ним или нет, я всё-таки делаю шаг внутрь. Мало ли… понадобится сгладить углы в разговоре. Собственно, Константин ведь именно для этого просил, чтобы я поехала с ним. Ну, во всяком случае, я поняла его просьбу именно так.

Ираида Максимовна сидит в кресле у окна, ноги укрыты пледом. Смотрит на Костю с каким-то странным, почти детским облегчением. Лицо у неё как будто ещё похудело с моего прошлого прихода, хотя и было-то это несколько дней назад. Но глаза… глаза живые, блестящие, и в них сейчас столько эмоций, что становится не по себе.

– Я знала, что ты придёшь… – говорит она, и голос у неё дрожит. – Я всем говорила, что ты придёшь…

Костя осторожно и чуть скованно присаживается на стул рядом с кроватью, напротив матери.

– Здравствуй, мама, – говорит негромко и довольно сухо.

– Ты где был?! – интонации бывшей свекрови мгновенно меняются, становится жёстче, требовательнее, капризнее. – Нет бы навещать мать почаще! Бросили все, никому не нужна на старости лет… Не дождёшься от тебя ни звонка, ничего!

Давлю вздох. Ну, в целом ничего необычного, всё традиционно.

– Добрый день, Ираида Максимовна, – привлекаю к себе внимание, говорю негромко и размеренно, как привыкла. – Костя был в командировке.

Ловлю взгляд бывшего мужа, показываю ему глазами, чтобы не возражал матери.

– А-а… – тянет Ираида недовольно. – Ты тоже здесь! – снова смотрит на сына. – Командировки, работа, работа, вечно у вас одна работа! А мать – это так, между делом?!

– Ты говорила, что хочешь, чтобы я пришёл, – произносит Константин, не меняя тона. – Хочешь что-то рассказать. Что-то важное, мама?

– Рассказать? – свекровь на секунду теряется, на лице непонимание, но выражение тут же меняется. – Ты вообще знаешь, как тут со мной разговаривают? Ты знаешь, что они со мной делают?!

– Ничего, – говорю тихо, обращаясь к Косте, хотя, думаю, он и так понимает.

Но Ираида слышит и обрушивает всё недовольство на меня.

– А ты, Ларка, молчала бы! Вечно встреваешь, когда не просят! Поганое у тебя воспитание, как было, так и осталось, ничему тебя жизнь не учит, говорила я…

Я вижу, как каменеет Константин, как стискивает челюсть. Мне даже на какую-то секунду хочется его коснуться, чтобы напомнить, что уже бесполезно спорить с человеком на той стадии заболевания, какая сейчас у его матери.

Когда мы были женаты, он её просто жёстко обрывал, стоило ей начать меня «кусать».

Сейчас, похоже, с трудом сдерживается, потому что не хуже меня понимает – бесполезно. Вижу, как кидает на меня виновато-извиняющийся взгляд, но в ответ только чуть качаю головой.

– …тоже не приезжала! – Ираида заканчивает высказывать свои упрёки в мой адрес.

– Я к вам приезжала, Ираида Максимовна, – говорю спокойно.

Она морщит лоб, словно пытается собрать в голове рассыпавшиеся куски воспоминаний.

– Приезжала… – повторяет медленно. – Да… ты приходила… сидела… – и вдруг резко, почти зло: – И деньги платишь!

Снова ловлю напряжённый взгляд Константина и в очередной раз качаю головой.

– Я только договаривалась по знакомству, – произношу тихо, пока Ираида бормочет что-то себе под нос. – Основная часть оплаты – её пенсия, там заключался договор. Доплата небольшая совсем.

– Думаешь, я не понимаю, зачем ты это делаешь? – снова вскидывается Ираида. – Думаешь, я совсем ничего не соображаю? Чтобы потом сказать, какая ты хорошая, а я плохая!

Она тяжело дышит, и на секунду мне кажется, что всплеск агрессии будет усиливаться, но вместо этого выражение лица у женщины меняется, в голосе появляется почти жалобная нота.

– Я же хотела как лучше… – говорит она, на глазах выступают слёзы. – Я всё для вас…

– Мам… – зовёт её Костя осторожно.

Она поднимает на него взгляд – уже совсем другой, растерянный, уставший.

– Я же тебя предупреждала, – говорит почти шёпотом. – Говорила, что нельзя так… что не выносит она…

Дыхание у меня перехватывает, внутри всё сжимается.

Может, сказать сейчас?.. Сказать, как есть. Что она была права, и пусть они потом поговорят…

– Мама, хватит, – говорит Константин уже жёстче. – Если ты об этом хотела поговорить, то…

– Нет! – она резко перебивает его. – Ты должен знать! Я же не просто так говорила! Я видела! Я чувствовала! Я же… я же пыталась помочь!

Уже открываю рот, но произнести ничего не успеваю.

– Я ей в чай… – говорит Ираида невнятно. – Чтобы закрепить… чтобы кровь не шла…

Я не сразу понимаю смысл.

Слова как будто не складываются, расползаются в стороны.

– Что? – голос Кости звучит резко, почти срывается. – Что ты делала?!

– Ну, эту…

– В какой чай, мама?! – он подскакивает с места, наклоняется над матерью, вглядываясь ей в лицо. – Что закрепить? Ты что-то добавляла? Куда? Когда бывала у нас дома? Что ты добавляла?!

– Не кричи на мать! – смотрит на него Ираида, и на секунду у неё на лице появляется почти торжественное выражение. – Ничего такого! Безвредное! Наши бабки и прабабки толк знали! Как её… санисоба… санви…

– Сангви…сорба, – выговаривает с трудом Константин.

Я не помню этого названия. Машинально, по привычке, начинаю рыться в памяти, но никаких ассоциаций не всплывает. Откуда он-то знает? Или это имеет отношение к крови? Гематолог всё-таки…

– Это кровохлёбка, мама, – тихий, ужасно тихий и какой-то бесцветный голос бывшего мужа не сразу доходит до моего сознания. – Наши бабки и прабабки действительно знали толк… в том, как избавиться от нежеланного ребёнка. Её категорически нельзя пить во время беременности.

У меня, кажется, вырывается какой-то звук – правда, я и сама не могу понять, какой. Хватаюсь рукой за стену, перед глазами начинает мельтешить.

– Лара!

Моргнув несколько раз, совсем близко вижу встревоженное лицо Константина. Чувствую на себе крепкие ладони, подхватывающие, обнимающие, помогающие удержаться на ногах.

– Лара, дыши! Дыши, моя хорошая, не падай!

Делаю прерывистый вдох.

– Я… нормально… – выговариваю через силу.

На меня вдруг накатывает жуткая, невозможная усталость, а ещё противно, тоскливо тянет в груди и вдруг пронзает острой болью желудок. И сразу же отпускает, оставляя после себя тупую тяжесть в солнечном сплетении. Странное ощущение, мозг отказывается анализировать то, что я услышала – и одновременно осознание уже накрывает с головой, лишая кислорода, стискивая лёгкие, не давая дышать.

Мне нужно… на воздух, понимаю вдруг. Нужно уйти из этого места.

Уйти. Сейчас же! Скорее!

Отцепляю от себя руки бывшего мужа, отступаю назад, чуть покачнувшись, он тут же снова дёргается ко мне, но я уже восстанавливаю равновесие.

– Нет, – качаю головой. – Не надо, Кость… не сейчас…

– Лара, пойдём. Пойдём, тебе надо посидеть и подышать, подальше отсюда, – Костя моментально, как когда-то, считывает моё состояние, осторожно поддерживает меня под локоть, к себе не прижимает.

– Мне надо… надо побыть одной, – губы у меня почти не шевелятся.

– Ты куда собрался?! – сварливый голос Ираиды, то ли уже забывшей, что сказала, то ли так и не понявшей, в чём именно она призналась, ввинчивается мне в мозг, заставляя зажмуриться. – Сын! Немедленно вернись!

Я всем телом чувствую, как скручивает мужчину рядом, как начинает трясти, но он почти мгновенно берёт себя в руки, стискивает челюсти.

Не реагирует на слова матери, не отрывает взгляда от меня. Кивает.

– Пожалуйста, не уходи далеко одна, – просит тихо.

– Хорошо, – киваю, не слушая.

Мне плевать, с чем я соглашаюсь, я больше не могу здесь находиться. Ни минуты, ни секунды лишней, не могу дышать этим воздухом рядом с женщиной, которая… которая…

Мой ребёнок. Наш сын. Её внук. За что, господи…

Сдвигаюсь с места, Константин сразу отпускает мой локоть, но я не смотрю на него, делаю шаг, ещё один, третий, лёгкие горят, как будто я бегу, бегу и не могу остановиться, а ведь я всего-то иду, иду медленно, еле переставляя ноги, выхожу из комнаты-палаты в коридор, растерянно, непонимающе оглядываюсь. Не сразу получается вспомнить, в какой стороне выход, но я заставляю себя сосредоточиться и снова иду… всё быстрее, быстрее и быстрее, выбегаю на крыльцо, слетаю по ступеням и теперь уже бегу. Бегу, толком не разбирая дороги, по скверу, куда вывозила свекровь на коляске, толком не замечая и не видя никого и ничего, мимо лавочек, мимо редких людей, которые наверняка испуганно оглядываются мне вслед. И только окончательно задохнувшись, дыша так, что от холодного воздуха больно саднит в горле и груди, останавливаюсь и падаю на скамью в дальнем конце парка.

И закрываю глаза.