Глава 17

Константин

Я смотрю ей вслед до тех пор, пока за Ларой не закрывается дверь, и только тогда понимаю, что всё это происходит на самом деле, а не в какой-то дикой, неправдоподобной проекции, которую мозг выкинул, чтобы окончательно меня добить.

В ушах ещё стоят слова...

Это не просто глупость, не старческая блажь, не очередной выпад моей матери, которых много было за те годы, что мы с Ларой были женаты. Это… это… этому нет названия.

Резко выдыхаю, стискивая зубы покрепче, заставляю себя отвести взгляд от двери и повернуться обратно.

Мать смотрит на меня с каким-то раздражённым недоумением, словно не понимает, почему я до сих пор не вернулся к ней и почему вообще отвлёкся.

– Ты куда пошёл? – спрашивает недовольно. – Я с тобой разговариваю!

Я делаю шаг к ней, но уже чувствую – всё. Разговор закончился, толком не начавшись. Не потому, что мне нечего ей сказать, а потому что говорить бессмысленно.

– Ты вообще понимаешь, осознаёшь, что ты сейчас сказала? – спрашиваю всё-таки, глядя ей прямо в лицо.

Не могу удержаться от этого вопроса. Но она морщит лоб, как будто я говорю с ней на незнакомом языке.

– Что сказала? – отзывается раздражённо. – Что надо было помогать? Так я и помогала! А вы оба – как были дураками, так и остались!

Я смотрю на неё ещё несколько секунд, пытаясь найти хоть какую-то зацепку – хоть намёк на осознание, на понимание, на раскаяние.

Ничего. Пустота.

Вместо этого – раздражение, эгоистичная уверенность в собственной правоте и обида, что её не ценят. Как и всегда, на протяжении многих и многих лет.

Уже открываю рот, чтобы спросить у неё, понимает ли она, что убила своего собственного внука и чуть было не убила мою жену… но с усилием останавливаюсь. Бесполезно. Совершенно, абсолютно, полностью бесполезно.

Я мог бы сейчас на неё накричать, мог бы сказать всё, что думаю, мог бы… но смысла в этом ровно ноль. Она уже не там, где можно что-то объяснить и быть услышанным.

А Лара…

Я резко разворачиваюсь к двери.

– Сын! – доносится мне вслед. – Я ещё не договорила!

– Потом, – бросаю коротко, не оборачиваясь, и выхожу из палаты.

В коридоре воздух кажется другим. Или это у меня просто в голове шумит так, что всё вокруг искажается. Я даже не чувствую злости. Меня накрывает страхом. Страхом за Лару.

Я же видел, как она побледнела, как потеряла равновесие, как на секунду перестала дышать. И понимаю, что это только начало. Что до неё сейчас только начинает доходить, что именно она услышала. А вот что потом с этим знанием дальше делать…

Делаю несколько быстрых шагов по коридору в сторону выхода, потом заставляю себя остановиться. Она просила оставить её одну. Всё во мне сопротивляется этому. Но…

Она просила. Я не могу проигнорировать её просьбу. Но и просто стоять здесь тоже не могу.

Чёрт.

Провожу ладонью по лицу, пытаясь собраться, и в этот момент вижу мужчину в белом халате, который выходит из соседнего кабинета и, судя по всему, направляется в сторону поста.

– Простите, – окликаю его, – я хотел бы поговорить с лечащим врачом своей матери, Олегом Дмитриевичем, не подскажете, где его найти?..

Врач останавливается, смотрит на меня внимательно, оценивающе.

– Это я, – отвечает после паузы. – Вы сын Ираиды Максимовны?

– Да. Константин Тейхман.

– Я понял, – он кивает, но в этом кивке нет ни приветливости, ни особого расположения.

Да и с чего бы, действительно. Это же Лара сюда приезжала, заботилась о женщине, которая мизинца её не стоит. Будь моя мать в здравом уме, её бы стоило привлечь по суду за то, что она натворила. А уж никак не содержать в хорошем месте с прекрасным уходом и медицинским контролем.

Задавливаю в себе неприязнь и злость, которые сейчас испытываю. Мелькает мысль, что Лара, узнай она, о чём я сейчас думаю, наверняка бы укоризненно покачала головой. А потом бы ещё и выговорила мне за такое отношение к матери, да такими словами, что сквозь землю провалиться захотелось бы от стыда… она это всегда умела.

Но моя жена просто святой человек. А я нет. Никогда не был и даже не претендовал. И очень хотел бы, чтобы каждый получал по заслугам. А моя мать так и не получила. И даже от мук совести она избавлена! Правда, деменция и всё остальное – само по себе, наверное, неслабое наказание.

Хотя, может быть, Лара и по-другому теперь отнесётся к моему желанию придушить мать. Фигурально выражаясь, естественно.

Меня вдруг накрывает жутким желанием оказаться рядом с ней, даже зудеть внутри начинает. Нужно её найти. Мало ли…

Выкинув все лишние мысли из головы, подхожу к врачу.

– Мне нужно уточнить один вопрос, – говорю быстро. – По оплате содержания моей матери.

Он чуть приподнимает брови.

– В каком смысле?

– Лариса Александровна… – на секунду запинаюсь, подбирая формулировку, – она вносила какие-то суммы. Я хочу получить точные данные. Что, когда, в каком объёме. Меня не интересует, что там вносится из личных денег матери, да и вообще плевать на эти деньги. Только информация, сколько платила Лара… Лариса Александровна.

Он смотрит на меня несколько секунд, словно решает, стоит ли вообще отвечать. Уже готовлюсь объяснять, что просто собираюсь перевести ей эти деньги обратно, даже если суммы, как она сама говорила, небольшие.

Понимаю, что её это скорее всего разозлит. Но мне почему-то кажется, что, если я порву все ниточки, которые связывают Лару с моей матерью, ей станет хоть немножко легче. Если бы, конечно, деньги могли тут что-то исправить… нихрена они не исправят. Но это то, что я могу и должен сделать.

Может, я не прав… и опоздал с этим. Может быть.

Но ведь узнала весь этот ужас о нашем ребёнке она только сейчас. Я пока не знаю, что она испытывает. Понимаю, что ей ужасно больно… но вряд ли могу до конца представить, насколько. И от этого всё сжимается внутри.

– У нас все платежи фиксируются, – говорит наконец Олег Дмитриевич. – Я могу поднять информацию.

– Поднимите, пожалуйста, – киваю, протягиваю ему визитку со всеми своими контактами. – И пришлите мне. Любым удобным вам способом.

– Хорошо, – отвечает он после паузы. – Сегодня уже не успею, но завтра отправлю.

– Спасибо.

– Если будут какие-то вопросы, Лариса Александровна знает, где меня найти, – врач кивает и, кинув на меня последний взгляд, уходит.

Я остаюсь стоять посреди коридора, чувствуя, как изнутри снова поднимается злость и противная тяжесть. Но сейчас это уже не главное.

Главное – Лара.

К матери я не пойду. Нечего там делать.

Быстро оглядываюсь, пытаясь сообразить, куда могла пойти жена. Внутри её нет – это понятно сразу. Она не осталась бы здесь, поблизости.

Значит, наружу.

Выхожу из корпуса и на секунду останавливаюсь на крыльце, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, куда могла пойти Лара.

Парк здесь небольшой, аккуратный, с почищенными асфальтированными дорожками и редкими людьми, и на их фоне Лару найти не так уж сложно, если, конечно, она не ушла совсем далеко.

– Вряд ли, – бормочу сам себе под нос.

Направо или налево? Лара правша, люди чаще всего неосознанно выбирают сторону своей рабочей руки, так что сначала сверну вправо, а там посмотрим.

Через несколько минут я всё-таки её замечаю – на дальней скамейке, почти у края парка. Она сидит, чуть наклонившись вперёд и не двигаясь, руки зажаты между коленями… ускоряю шаг и, подойдя чуть ближе, вижу, что глаза у неё закрыты.

Плачет?! Сердце у меня останавливается на секунду, но я тут же понимаю, что нет. Нет, не плачет.

И это ещё страшнее.

Задавливаю в себе первое желание рвануться к ней, обнять, сделать… хоть что-то. Напоминаю себе, что она хотела побыть одна. Останавливаюсь сбоку дорожки, не отрывая взгляда от сидящей неподвижно женщины.

Какая она… ничуть не изменилась с того времени, как мы были женаты. Совершенно. Как и в тот день, когда я увидел впервые. Такая же красивая, тоненькая… хрупкая и сильная одновременно.

В груди тянет от тупого давящего чувства вины. Пусть не я своими руками сыпал ту дрянь… куда там мать говорила, в чай подсыпала?.. В заварку?.. Какая уже теперь разница. Дома у нас она бывала, и не раз, полно было возможностей. Когда Лара забеременела и начались все эти материнские закидоны на тему того, что моей жене надо перестать работать, я находил предлоги, чтобы она не появлялась у нас. Но там всё равно были какие-то праздники… Лара говорила, что невежливо, надо же видеться хоть иногда. Пару раз мать точно приходила.

Но это моя мать. И я виноват. Можно пытаться говорить себе, что мне надо было быть больным на всю голову, чтобы подозревать собственную мать в желании отравить жену. Это же, блин, додуматься надо ещё! Но какой смысл искать себе оправдания? Нет их.

И от этого внутри поднимается злость.

Противная, вязкая, направленная сразу во все стороны – на мать, на себя, на всё это прошлое, которое мы когда-то, казалось, оставили позади, а оно сейчас возвращается в самом отвратительном виде. Потому что, как ни крути, всё это так или иначе связано со мной. С тем, что я не увидел, не остановил, не защитил.

Прислоняюсь к дереву, не зная, куда деть руки, продолжая смотреть на Лару. Что мне сделать? Я бы всё сделал, всё что угодно, только бы ей не было больно… но она ведь не позволит.

Не знаю, сколько я стою вот так, наблюдая за женой, не выпуская из виду ни на секунду, но в какую-то секунду замечаю, что она сдвигается, меняет позу, поднимает голову.

И в тот же момент отлипаю от дерева сам, на автомате делаю шаг вперёд.

– Лара, – зову тихо, чтобы не испугать.

Она поворачивается на мой голос. И меня в очередной раз передёргивает от стыда и чувства вины, когда вижу её уставший пустой взгляд.

– Костя… – кивает мне, и я наконец подхожу, приседаю перед ней, беру в свои руки ледяные ладони.

– Ты замёрзла, – хмурюсь, но она качает головой.

– Нет. Нет, мне не холодно.

– Лар…

– Что там с… – у неё вырывается странный звук, но она тут же явно берёт себя в руки и договаривает: – …с Ираидой?

Мне приходится закусить щёку изнутри чуть не до крови.

И у неё ещё есть силы спрашивать…

– Ничего, – заставляю себя ответить, голос звучит сдавленно. – Я ушёл… почти сразу после тебя.

– Понятно, – она кивает.

– Поговорил с врачом, – добавляю сразу. – Я верну тебе деньги, которые ты доплачивала…

– Они мне не нужны, – Лара равнодушно качает головой.

– Понимаю. Но я всё-таки верну.

– Как хочешь.

Мы замолкаем. Жена не отнимает у меня рук, а я продолжаю сидеть перед ней, поглаживая тонкие пальцы. Вдруг понимаю, что в последнее время постоянно думаю о ней, как о жене, но тут же мысленно пожимаю плечами. Было бы странно, если бы не думал… любил и люблю я её как жену. Так что неудивительно.

– Я думала, это я виновата, – неожиданно говорит Лара после долгого молчания.

– В чём, дорогая? – уточняю осторожно, не понимая, о чём она.

– Перед выкидышем я почувствовала себя плохо, – произносит она, смотрит на меня, потом переводит глаза куда-то вдаль, за мою спину, но взгляд расфокусирован, не направлен ни на что конкретное. – Мне в какой-то момент стало не по себе. Я пошла померила давление, оно оказалось нормальным. Ничего другого не было… только мои ощущения, какие-то странные. Но работы в отделении было много, три роженицы, нас ещё как раз в тот момент сорвали на экстренное кесарево… и я ничего не стала больше делать, мне было не до того. А потом, сразу после того кесарева, у меня открылось кровотечение.

– Лар, ты ни в чём не виновата! – качаю головой. – Ты никак не могла ни предугадать того, что произошло, ни предотвратить… я виноват в том, что… надо было просто запретить матери приближаться к тебе ещё тогда, – во рту собирается горечь.

– Ты тоже не мог этого предугадать, – она пожимает плечами.

– И ты… ты всё это время считала, что… – мне перестаёт хватать воздуха.

– Я всё это время думала, что твоя мать была права, – Лара снова смотрит прямо мне в глаза. – Что предостерегала… говорила, что мне надо было бросить работу.

– И поэтому… господи, вот почему ты ходила к ней, – зажмуриваюсь, утыкаюсь в её ладони.

– Я бы ходила в любом случае.

– Даже если бы знала, что она сделала то, что сделала? – поднимаю на неё взгляд.

– Да. Нет. Наверное. Не знаю. Я… знаешь о чём подумала? – она закрывает глаза. – Если бы я тогда всё-таки ушла с работы, твоя мать успокоилась бы и не стала ничего делать.

– Лар, ты понимаешь, что ты сейчас рассуждаешь, как рассуждают те, кто осуждает жертв преступления, говоря, что они сами виноваты? – спрашиваю тихо. – Из серии: а нечего было ходить по тёмным улицам, тогда бы и не убили!

На последнем слове Лару встряхивает с такой силой, что мне приходится её удержать, из груди у неё вырывается стон.

– Костя… – и она захлёбывается в рыданиях.

Вскочив, подхватываю её, прижимаю к себе, она вцепляется мне в куртку и плачет навзрыд, так, что у меня самого комок в горле встаёт.

– Лара, Ларочка, девочка моя, – шепчу что-то бессвязное, хотя понимаю, что мне не удастся её успокоить, ей просто надо выплакаться.

В глазах у меня тоже жжёт, зажмуриваюсь, утыкаясь ей в макушку, понимая, что сам готов разреветься. И всё-таки заставляю себя сдержаться. Не имею я права сейчас расклеиваться.

Поэтому сижу, крепко обнимая и чуть покачивая жену, пока всхлипы не затихают и Лара не расслабляется в моих руках.

Пусть не до конца. Пусть чуть-чуть. Но плечи у неё уже не такие каменные, и дыхание выравнивается. Мы сидим вместе ещё какое-то время, и Лара наконец прерывисто вздыхает.

– Мне… нужно вызвать такси, – говорит, не поднимая головы.

– Лар, пожалуйста, позволь я тебя отвезу, – прижимаю её чуть крепче. – Ну правда, какой смысл… моя машина на стоянке. Такси ещё и ждать придётся не меньше получаса, пока оно сюда доедет.

– Я не хочу… – она отодвигается от меня.

– Я просто довезу тебя до дома. Обещаю! – пытаюсь поймать её взгляд.

– Ладно, – кивает Лара после паузы.

– Вот и хорошо, – вздыхаю с облегчением. – Пойдём.