Глава 18

Лара

Несколько недель спустя

Я не сразу понимаю, что именно и как во мне меняется. Сначала, после истерики, случившейся со мной в тот самый первый день, наваливается опустошение и безразличие. Сквозь эмоциональную пустоту, заполнившую сознание, пробивается разве что слабая благодарность к Косте, который, ни говоря ни слова и не задавая ни одного вопроса, отвозит меня домой, а тем же вечером присылает курьера с горой продуктов и сообщение на мобильный, в котором говорится, что три следующих дня у меня выходные.

Слава богу, что не стал ничего из этого делать лично. Понял, догадался внутренним чутьём, что мне нужно побыть одной и даже видеть никого я не хочу.

Усталость и апатия проходят довольно быстро. Я чуть ли не впервые в жизни каждый вечер принимаю лёгкое снотворное, чтобы выспаться, заставляю себя есть и к концу третьего дня физически чувствую себя абсолютно нормально. Во всяком случае, мне так кажется.

Возвращаюсь на работу, делаю всё как всегда. И не сразу осознаю, что смотрю на всё как будто немного… отстранённо.

А когда впервые, спустя, кажется, неделю, замечаю это за собой, то сначала думаю, что это просто усталость. Обычная, рабочая, привычная после тяжёлых смен. Потом – что это защитная реакция, которая сама пройдёт, стоит только выдохнуть, встряхнуться, переключиться. Но дни идут, складываются в недели, и ничего не меняется.

Я всем занимаюсь как обычно. Встаю, собираюсь, еду на работу, провожу обходы, принимаю роды, делаю операции, подписываю бумаги, отвечаю на вопросы. Говорю с пациентками, с врачами, с акушерками – и слышу себя со стороны. Не как чужую, нет. Просто… как будто между мной и всем происходящим появилась тонкая прослойка.

Она не мешает. Но и не даёт полностью включиться… в обычную жизнь.

Спасает только работа. Это я понимаю очень чётко. Пока я в отделении, пока передо мной конкретная задача, конкретный человек, конкретная ситуация – всё находится на своих местах. Нет времени думать о себе, нет пространства для лишних ощущений. Там есть только действие.

А ко всему остальному появляется странное равнодушие.

Меня не трогают взгляды Семёна, который как будто решил то ли попробовать восстановить отношения, то ли по полной программе показать мне, кого я потеряла в его лице… Я не вступаю в очередной конфликт с начмедом по хирургии, который явно уже забыл обо всех предупреждениях главного врача – ну или махнул на них рукой – и снова цепляет родильное отделение на всех общих совещаниях, как будто мы ему во всех грехах человечества виноваты. Пожимаю плечами и пишу стандартную объяснительную на очередную жалобу – хотя это как раз неудивительно, у нас вечно кто-нибудь на что-нибудь жалуется.

Как ни странно, небольшой, но заметной для меня точкой опоры во всём этом становится… Тейхман. Константин ведёт себя абсолютно обычно, даже, наверное, лучше чем обычно – как внимательный и заинтересованный в работе своих подчинённых руководитель – при этом не делает ничего демонстративно. Не пытается вызывать к себе, перевести разговор в личную плоскость. Вообще ни словом, ни взглядом не напоминает ни о чём, случившемся между нами за последние пару месяцев.

И я не понимаю, как на это реагировать. У меня даже появляется мысль: возможно, бывший муж, подумав, согласился с моими словами о том, что моя вина в произошедшем всё равно есть. Или он, как и говорил в последнем нашем разговоре, считает виноватым только себя?

Ну, в обоих случаях неудивительно, что он молчит.

С другой стороны когда я, решившись и заставив себя, набираю врача Ираиды, чтобы узнать, как она, Олег Дмитриевич говорит мне, что Тейхман уже дважды приезжал к ним. К Ираиде заходил каждый раз буквально на несколько минут, но подробно разговаривал с ним и с парой медсестёр и санитарок, за которыми был закреплён уход за его матерью.

– Я вам уж не стал звонить, – говорит Олег Дмитриевич словно бы извиняясь. – Константин Альбертович сообщил, что вы сначала были в отпуске, а потом работы у вас было слишком много, попросил не дёргать вас, если острой необходимости не будет.

– Спасибо, – говорю, справившись с растерянностью.

– Да, и вы уж извините, Лариса Александровна, данные по платежам я ему тоже все дал. Эта информация не закрытая, так что…

– Да, это я уже поняла, ничего страшного, – киваю, тут же вспомнив, что почти сразу после того нашего визита в пансионат мне на счёт упала сумма.

Зная Константина, можно было быть уверенной – там всё до копейки. Я, посмотрев на цифру, подумала даже, что там значительно больше. Не потратила я столько на свекровь, абсолютно точно. Но и говорить Тейхману ничего не стала. Знала, что бесполезно. Ещё когда мы были женаты, Костя никогда не жалел средств, которые тратились на мои или наши общие желания. Да и во время развода между нами всё было обговорено по справедливости, а что-то просто осталось мне. Та же квартира, в покупку которой были вложены и его деньги. Никогда он не был ни жадным, ни скупым, вот уж в чём нельзя было его упрекнуть…

– В общем, у Ираиды Максимовны всё пока без особых изменений, – говорит напоследок Олег Дмитриевич.

– Скажите, она… радуется… что к ней приходит сын? – спрашиваю через силу.

– Я бы не стал говорить однозначно, – осторожно отвечает врач. – Раньше… вы уж простите, Лариса Александровна, но раньше основная ругань шла по вашему адресу. Теперь по его. Я не заметил ни улучшения, ни ухудшения ситуации. Но и прогнозы по её состоянию, как вы понимаете, не оптимистичны. Поэтому…

– Да, я поняла, – вздыхаю, покачав головой.

Ираиду ничто не исправит. И раньше-то не исправило бы. А уж сейчас – тем более.

Попрощавшись с мужчиной, решаю, хоть рабочий день у меня уже давно закончился, пройти по отделению. По дороге заглядываю в ординаторскую и растерянно смотрю на старшую акушерку, которая, стоя возле стола, перебирает какие-то бумажки.

– Марина Анатольевна, а ты что здесь? – спрашиваю удивлённо. – У тебя же смена чёрт знает когда закончилась. Почему домой не идёшь?

– А-а… – она только отмахивается.

Я смотрю на неё внимательно и вдруг замечаю, что под глазами у неё синяки, а ещё она как будто… похудела? Была такая крепкая, в теле, а тут словно осунулась.

Мы, конечно, в родильном, особенно после тяжёлых суток, все не майские розы. Но тут не просто усталость. Думаю про себя виновато, что, кажется, вообще перестала замечать всё, не связанное с беременными, роженицами и родильницами. А ведь старшая акушерка – моя правая рука в отделении.

– Марин, у тебя всё в порядке? – спрашиваю, подходя к ней.

Марина только тяжело вздыхает, засовывает стопку бумажек в одну из папок, откладывает в сторону.

– Да как сказать, Лар… – говорит устало. – Развожусь я.

– Что?! – растерянно смотрю на неё. – Как же так…

У них же с мужем была крепкая семья, сын-подросток…

– Да вот так, – она морщится, как будто унюхала какую-то гадость. – Вильнул на сторону, коз-зёл!

Прикрыв рот рукой, смотрю на неё с сочувствием и жалостью, не зная, что на это сказать. Но Марине, кажется, и не нужно, чтобы я что-то говорила, она говорит сама:

– Да хоть бы постеснялся, придурок! Шлюшку свою домой притащил! Экономный же, тварь, гостиницу снимать дорого – зато дома дёшево, в супружеской-то постели, на простынях, которые жена выбирала и стирала. Подгадал, видишь ли, когда я на дежурстве, а сын на сборах! Да незадача вышла – Сашка мышцу на тренировке потянул! Вот я его и забрала съездила, отпросилась. У этого же… работа, объект горит! Чтоб он сам сгорел! – Марина, прибавив пару крепких выражений, судорожно вздыхает.

– Вот же сучонок! – выпаливаю, не сдержавшись.

– Ай, не говори, – безнадёжно машет рукой акушерка.

– Но домой-то ты почему… он что, тебя выгнал?! – ахаю, сжимая руки в кулаки.

– Да как же, – фыркает Марина. – Попробовал бы ещё! Я сама его чуть по лестнице не спустила, да и девку его за волосы из кровати вытащила…

– Ну так и что?

– Да идти этому гондону некуда, – зло кривится она. – Вот он и упёрся, даже если разведёмся, половина квартиры его всё равно, не имею, мол, права его не пускать. И развод давать не хочет, парнокопытное… как же, сын, столько лет вместе, бес попутал… А то, что сын с ним последние пару лет виделся раз в неделю в лучшем случае – это плевать. Молчу уж, что я от него, кроме требований пожрать, грязных тарелок в раковине и вонючих носков под кроватью, уже хрен знает сколько времени ничего не вижу!

– То есть он тебя дома дожидается, что ли? – поджимаю губы.

– Угу, – Марина вздыхает. – Вот я и сижу. Ладно хоть Сашка не младенец уже, себя в состоянии обслужить, да и на отца зол сейчас… но ведь тоже такой возраст сложный, четырнадцать лет… Правда, у него тренер хороший, следит за парнями из команды. Только на спорт надежда, дисциплина там жёсткая.

Опускается на стул, подпирает щёку ладонью, погружается в свои мысли. Я прислоняюсь бедром к столу, рассеянно оглядываю кабинет.

– Слушай, Марин, – говорю после нескольких минут молчания. – А у нас с тобой ведь завтра выходной по графику совпадает?

– Да? – она морщит лоб. – Не помню, надо проверить.

– Вроде да. Знаешь что, – смотрю на неё. – А поехали-ка ко мне.

Марина внимательно смотрит на меня. Не знаю уж, что она видит на моём лице, но вдруг решительно поднимается.

– Знаешь, Лариса Александровна, – говорит, горько улыбнувшись, – по-моему, нам с тобой надо выпить и как следует, по-бабьи, расслабиться!

– Я надеюсь, в твоём понимании «расслабиться по-бабьи» – это не значит завалиться куда-нибудь в бар или стриптиз-клуб? – мне впервые за долгое, очень долгое время становится немного смешно.

– Шутить изволите, госпожа заведующая?! – машет на меня обеими руками Марина. – У нас проблем с мужиками и так хватает, чтоб ещё на свою голову других мужиков ловить! Нет! Мы с тобой сейчас купим хорошую выпивку, хорошую закуску и перемоем кости всем-всем-всем, кого вспомним! Поехали?

– А поехали! – уверенно киваю.

К тому моменту, когда мы добираемся до моей кухни, Марина уже на взводе – не в плохом смысле, а скорее в том состоянии, когда можно либо пить и смеяться до икоты, либо орать шальную императрицу в караоке, либо танцевать на барной стойке. За неимением у меня стойки и караоке мы выбираем первый вариант.

– Так, – с грохотом ставит пакет на стол Марина, – сначала пьём! Потом лопаем углеводы и прочее в жутких количествах! Потом ещё пьём. И обсуждаем, какие они все твари.

– Ты план составила? – усмехаюсь, доставая штопор.

– Я не просто составила, я его сейчас реализую, – отрезает она.

Открываю бутылку, разливаю по бокалам. Марина поднимает свой:

– За нас, красивых и несчастных!

– Спасибо, – фыркаю, но чокаюсь.

Мы болтаем так, словно лучшие подруги уже чёрт знает сколько времени. Хотя именно близкими подругами не были, скорее хорошо друг друга знающие коллеги.

– Ну что? – Марина, подставив мне опустевший бокал, смотрит на меня внимательно, – ты мне скажешь, что у тебя, или будем делать вид, что у нас только у меня жизнь развалилась?

– У тебя она хотя бы понятно из-за чего, – пожимаю плечами.

– А у тебя? – прищуривается она.

– А у меня… – запинаюсь, беру бокал, делаю глоток. – Всё сложно.

– Ну конечно, – она закатывает глаза. – У меня зато просто: муж – козёл, и вопрос закрыт.

Я не удерживаюсь и смеюсь.

– Марин…

– Нет, серьёзно! – она оживляется. – Ты бы видела его рожу, когда я их застукала! Стоит такой, трусы наполовину надеты, и пытается мне объяснить, что это «не то, что я думаю».

– Классика, – киваю.

– Я ему говорю: а что я должна думать? Что вы тут шахматы играете? – Марина хохочет. – А эта… – машет рукой, – сидит на кровати, глазами хлопает. Я ей говорю: ты, дорогая, хоть покрывало накинь, а то простудишься, пока я тебя буду с лестницы спускать!

Я уже смеюсь в голос.

– Спустила?

– Почти, – фыркает она, отпивает вина, смотрит через бокал на просвет. – И знаешь, что самое мерзкое? – добавляет, наклоняясь ко мне. – Он мне потом: «Марин, ну это ничего не значит». Я ему говорю: конечно, ничего! Просто ты с другой бабой в нашей кровати, а так – вообще пустяки.

– Логика железная!

– Ты не представляешь, – вздыхает она, подпирает щёку ладонью, – сколько я за последние дни всего вспомнила.

– Про мужа? – уточняю, допивая своё вино и наливая снова.

– Про идиотов, – поправляет она. – Причём в широком смысле слова. Помнишь, у нас же акушерка была Танька? Та, которая всё время на диетах сидела?

– Помню.

– Так вот. Муж у неё был такой, весь из себя положительный. Работал, не пил, домой вовремя. Все на него молились! А потом выяснилось, что он уже три года как параллельно живёт с другой бабой. Причём не просто живёт – у них там ещё и ребёнок.

– Прекрасно, – вздыхаю.

– А знаешь, как она узнала? – Марина наклоняется ко мне заговорщически. – Он перепутал телефоны. Скинул ей фотку из роддома! С подписью «спасибо за сына»!

Я не удерживаюсь и смеюсь, хотя смеяться, по идее, не над чем.

– И что она?

– А что она, – Марина пожимает плечами. – Развелась. Поплакала, похудела, потом снова поправилась. Живёт. Говорит, даже лучше стало. Так что все эти мужики – это временно. А вот мы у себя есть всегда!

– С этим спорить сложно.

– Вот и не спорь, – отмахивается она. – Пей давай.

Мы пьём. Едим между делом, но больше пьём и болтаем. Начинаем наперебой вспоминать самые абсурдные истории про свекровей, которые рассказывали нам роженицы и мамочки, хохочем, рассказывая друг другу известные сто лет, но от этого не ставшие менее смешными байки.

В какой-то момент, когда мы уже приканчиваем вторую бутылку, Марина вдруг замирает, смотрит на меня и резко говорит:

– Всё!

– Что «всё»?

– Хватит сидеть и плесенью покрываться! – заявляет она. – Мы с тобой две шикарные женщины! Пошли в люди!

– Марин…

– Лара, не ной! – она уже встаёт. – Давай, где там у тебя максимально секси-платье!

– У меня такого нету!

– Да быть того не может! – Марина фыркает. – У каждой что-нибудь такое в гардеробе заначено!

– Ну не знаю… – я встаю, несколько раз моргаю. – Пойдём, поглядим…

Не качает, всё-таки мы и съели немало, а не только выпили. Но голову немного ведёт.

– Господи, Лар, ты когда ходила куда-нибудь кроме работы?! – моя старшая акушерка перебирает плечики у меня в шкафу.

– Да если б я помнила… – машу рукой.

– О, крутое какое! – Марина вытаскивает одно платье, тёмно-бордовое.

– Не, не ношу его, – качаю головой. – Размер больше, чем мне нужно. Я когда покупала, подумала, что сойдёт, но в итоге не носила.

– У всех баб половина шмоток на пару размеров меньше, чем надо, а у тебя наоборот больше, – скептически качает головой подруга.

– Слушай, а померяй! – говорю ей. – Тебе должно быть круто! Не поедешь же ты в клуб в джинсах и рубашке!

– Да я в него не влезу… – тянет Марина.

– Влезешь, я точно вижу! Ты похудела!

– Похудеешь тут с этими козлами, – вздыхает она. – Ладно, тебе точно не надо? Тогда сейчас попробую натянуть на себя! Так, а ты… о, а как насчёт вот этого?!

– Даже не помню, откуда у меня такое взялось, – скептически смотрю на чёрное платье, довольно открытое и на тонких бретельках.

На конференцию что ли покупала какую-то?

– Вот и отлично! Давай!

В итоге, выйдя в коридор, смотрим друг на друга круглыми глазами.

– Вот это да! – выдыхает Марина. – Ты глянь, какая ты крутая!

– Про тебя вообще молчу, – качаю головой. – Забирай это платье! Это ж… офигеть!

– А не слишком обтягивает? – с сомнением оглядывает себя подруга.

– В самый раз! Поехали!