Глава 21

– Кость, я… – не знаю, что ответить, а мужчина тянется, берёт меня за обе руки, подносит одну к губам, потом прижимает к щеке, подаётся ближе.

– Что мне сделать? – слышу шёпот почти у самых своих губ.

– Понятия не имею… – выдыхаю, потому что соображается с трудом.

– Тогда… почему бы нам вместе не поискать ответ? – он смотрит на меня с такого близкого расстояния, что я различаю крапинки на радужке его глаз, а в самих глазах вижу вопрос…

На который – я понимаю вдруг очень чётко – мне ужасно хочется ответить утвердительно.

И всё-таки я была бы не я, если бы не спросила, практически отвечая на его поцелуй:

– Ты специально подгадал, да?..

– Что специально, хорошая моя? – Костя уже целует меня, медленно прикасаясь губами, до того нежно, что дыхание перехватывает, а сердце начинает колотиться с перебоями.

– Нашёл момент… с этими анализами… и после вчерашней ночи… когда я растеряна… испугана…

Говорить ровно не получается, потому что он не прекращает меня целовать. Но когда до него всё-таки доходит вопрос, мужчина отстраняется, смотрит чуть укоризненно.

– Это так ты обо мне думаешь, да? – качает головой, тут же тянется за ещё одним поцелуем. – Что я такой подлец? Воспользовался ситуацией?

– Ситуацией ты как раз не особо воспользовался, – вздыхаю, потому что в очередной раз вспоминаю вчерашнюю ночь.

– И почему в твоём тоне мне слышится разочарование? – в его голос пробирается ехидство, но такое мягкое, что сердиться невозможно.

Да и как тут сердиться, когда тебя гладят по плечам, по шее, запускают пальцы в волосы и слегка тянут, массируя.

– Ох… – вырывается у меня стон, потому что это невозможно приятно.

– Приедем домой, я тебе нормальный массаж сделаю, – обещает мужчина, отодвигаясь и вцепляясь одной рукой в руль. – Но сейчас… сейчас… тебе поесть надо. Подожди минутку, я… в себя приду.

Замечаю наконец, что дышит он с трудом, и невольно усмехаюсь. Костя усмехается мне в ответ.

– Возбуждаюсь рядом с тобой, как мальчишка, – запрокидывает голову на подголовник, зажмуривается, выдыхает. – Ладно. Всё, пойдём!

Место оказывается уютным, кухня – вкусной и разнообразной, и мы спокойно едим то ли поздний завтрак, то ли ранний обед, разговаривая о чём-то отвлечённом. Когда уже почти заканчиваем, Костя напоминает, что мы хотели прогуляться, предлагает максимально дурацкие варианты типа парка аттракционов или зоопарка, рассуждая, что там можно делать, я смеюсь и отказываюсь, когда у него звонит мобильный.

– О, господи, ну что там ещё… – морщится, берёт телефон и всё-таки немного меняется в лице. – Да, слушаю, – отвечает сразу, смотрит на меня.

А в этот момент начинает вибрировать и мой мобильный. Проверяю – Софья Андреевна, старший ординатор.

– Да, – тоже отвечаю, встаю, отхожу от стола, чтобы не мешать Константину.

– Лариса Александровна, у нас проблема, – Софья быстро излагает суть дела, я машинально киваю, хмурясь.

– Да, я поняла, – говорю наконец. – Да, правильно, что позвонили, я недалеко от больницы, скоро буду.

Отключаюсь, возвращаюсь к столу, где Костя уже расплачивается с подбежавшей официанткой.

– Подозреваю, что нам с тобой звонили по одному вопросу, – он даже практически не спрашивает.

– Думаю, да, – вздыхаю в ответ. – А тебе… из хирургии?

– Оттуда, – раздражённо морщится Костя. – Ладно, поехали, разберёмся, что там творится.

На стоянке больницы мы с Тейхманом сначала расходимся. В родильном отделении я заскакиваю к себе, быстро переодеваюсь, мою руки, выхожу и торопливо иду к обсервации. К счастью, Софья Андреевна удачно выходит мне навстречу.

– Повторите мне ещё раз, – прошу её, – что там по ситуации и на каком сейчас этапе.

– Кесарево, третьи сутки, – кивает Софья. – Боли усилились, давление поползло вниз, температура подскочила… УЗИ сделали, там…

Она запинается, и мне это уже не нравится.

– Что «там»?

– Жидкость есть. И образование какое-то… не очень понятное.

Киваю и захожу в смотровую.

Пациентка лежит на кушетке, бледная, с напряжённым лицом. Рядом анестезиолог, в стороне стоит Семён. Ловлю его взгляд, но мужчина, к счастью, просто суховато кивает. Хорошо, что не начал ничего демонстрировать.

Тут же думаю, что несправедлива к нему, всё-таки Семён хороший специалист, а мы все оставляем личные проблемы в стороне, когда дело касается пациентов. Ну, почти все.

Потому что третьим в помещении – кроме перепуганной девушки, конечно – обнаруживается Денис Аркадьевич. Начмед по хирургии стоит у стола с результатами УЗИ, просматривает снимки с таким видом, как будто уже всё для себя решил.

– Лариса Александровна, – кивает, даже не поднимая на меня взгляд. – Явились всё-таки.

Проглотив язвительность, подхожу ближе, беру снимки.

– Что у нас? – спрашиваю ровно.

– Подозрение на внутрибрюшное осложнение, – отвечает он сухо. – Свободная жидкость, образование в малом тазу, клиника нарастает. Нужно готовить в операционную!

Интересно, а почему пришёл именно он? Что, дежурных хирургов в отделении нет, которых можно было бы вызвонить на консультацию по их профилю? Но ответ на этот вопрос я сейчас никак не получу, поэтому выбрасываю лишнее из головы. Быстро пробегаюсь взглядом по протоколу. Жидкость есть, но никакой катастрофы тут не видно. Образование… да, есть. Но…

– Давление? – спрашиваю, не отрываясь.

– Девяносто на шестьдесят, – отвечает анестезиолог. – Держим.

– Гемоглобин?

– Последний – сто два.

– Семён Валентинович? – кидаю взгляд на терапевта.

– Меня смущает температура, – говорит мужчина тихо, слегка кривится, и я киваю.

В красивую клиническую картинку, нарисованную начмедом, не вписывается. Поднимаю взгляд на Дениса Аркадьевича, который высокомерно смотрит на меня и уже хочу уточнить, но вмешивается пациентка.

– Что происходит? – спрашивает дрожащим голосом. – Что со мной такое? Мне нужна операция?!

Я подхожу ближе, беру её за руку.

– Мы сейчас всё уточним, – говорю ровно. – Не надо волноваться, вы под наблюдением, мы вас не оставим.

Она кивает, но по глазам видно, что испугана до предела.

Слышу, как открывается дверь, и понимаю, что это зашёл Костя. Он уже в костюме и белом халате, сразу ничего говорить не пытается, просто оценивает обстановку. Денис Аркадьевич, прищурившись, смотрит сначала на меня, потом на него, потом снова не меня.

– Лариса Александровна, время идёт!

– И вы хотите вести её как внутрибрюшное кровотечение? – уточняю, поднимая на него взгляд.

Вижу, что он уже готов сказать что-то резкое, но сделать это не успевает.

– Лариса Александровна, Денис Аркадьевич, на секунду, – голос Кости сейчас отказа не предполагает.

Хорошо, что вмешался. А то с начмеда сталось бы затевать спор при пациентке – мало того, что занятие само по себе достаточно бессмысленное в этом случае, так ещё и молодую мамочку пугать, которая и так вся испуганная и на нервах после кесарева, да и чувствует себя плохо.

Коротко киваю Софье Андреевне, чтобы оставалась внутри, и выхожу следом за мужчинами в коридор.

Дверь закрывается, и напряжение сразу становится ощутимее, как будто в коридоре плотность воздуха не такая, как в палате.

– Я не вижу смысла тянуть, – начинает Денис Аркадьевич сердито, даже не пытаясь снизить градус общения. – Клиника нарастает, жидкость есть, образование есть, давление падает. Чего вы ждёте?

– Я жду, пока мы будем уверены, что не лезем в живот без необходимости, – отвечаю спокойно, сдерживая раздражение. – Картина не укладывается в чистое кровотечение.

– Да? – он приподнимает бровь. – А во что она, по-вашему, укладывается?

– Температура, – говорю коротко. – Она не объясняется геморрагией. И гемоглобин не падает так, как должен при активном внутрибрюшном кровотечении.

– Пока не падает, – отрезает начмед. – А потом упадёт. И что? Будем ждать?! Какого хрена вы вообще просите посмотреть ситуацию смежного специалиста, если не слушаете, что вам говорят?!

Проглатываю готовый сорваться резкий ответ. Можно подумать, он не знает, как всё устроено! И для чего нужна консультация! Уж точно не для того, чтобы собачиться при пациентке!

– Будем думать, – не повышаю голос. – И смотреть динамику. Повторное УЗИ, контроль крови, наблюдение. Если мы сейчас войдём в брюшную полость при воспалительном процессе и не увидим кровотечения, нам потом придётся разбираться со значительно более неприятными последствиями.

– А если это не воспалительный процесс, а вы упустите время? – Денис Аркадьевич уже откровенно давит.

Я сжимаю зубы, но не отвечаю сразу. Даю себе паузу на подумать, хотя уверена в том, что сказала.

Тейхман всё это время молчит. Стоит чуть в стороне и слушает, не пытаясь вмешиваться и перебивать. Просто смотрит по очереди на нас обоих.

– Денис Аркадьевич, – произносит наконец спокойно, – вы девочку сейчас хотите вести как острое внутрибрюшное кровотечение?

– Да, – коротко кивает тот. – Потому что это наиболее опасный вариант.

– Понял, – Костя переводит взгляд на меня. – Лариса Александровна?

– Я не вижу признаков активного кровотечения, – отвечаю так же спокойно. – Да, есть жидкость, но без динамики по гемоглобину и с температурой. Я бы в первую очередь исключала воспаление или локализованное осложнение после операции.

– То есть вы предлагаете наблюдение? – уточняет он.

– Наблюдение под контролем, – киваю спокойно. – С готовностью к операции, если состояние ухудшится.

Костя на секунду задумывается, опускает взгляд, словно прокручивает всё в голове, а потом поднимает глаза на начмеда.

– Работаем по тактике Ларисы Александровны.

Пауза получается такой многозначительной, что мне становится не по себе.

– Простите? – тихо, но с явным напряжением переспрашивает Денис Аркадьевич.

– Вы меня услышали, – Костя говорит всё тем же ровным голосом. – На данный момент нет достаточных оснований идти в операционную. Пациентка остаётся под наблюдением, контроль показателей, повторная оценка. При ухудшении – немедленный пересмотр тактики.

– И вы берёте на себя ответственность за это? – в голосе начмеда хирургического отделения уже откровенный лёд и злоба.

– Я главный врач, – спокойно отвечает Тейхман. – Вам ли не знать, что ответственность всегда на мне.

Денис Аркадьевич смотрит на него несколько секунд, потом переводит взгляд на меня.

– Очень надеюсь, Лариса Александровна, что вы не переоцениваете свои силы, – произносит медленно, а потом добавляет многозначительно: – И уровень вашей поддержки. Не все готовы… поступаться принципами!

Мне становится тошно. Он не глядит в сторону главврача, но истолковать его фразу по-другому просто невозможно. Это практически в буквальном смысле объявление холодной войны. И из-за чего?!

– Уверен, мы все примем к сведению ваши слова, – слышу прохладный тон Константина.

Блин, вот зря он! Зря!

Но сказать или сделать что-то, чтобы исправить ситуацию, я уже не успеваю. Да и не знаю, что тут можно исправить. Денис Аркадьевич уже разворачивается и уходит, не прощаясь.

– Ты заимел себе проблемы, – говорю тихо, посмотрев на Костю.

Но он только пожимает плечами.

– Они и так были. Но, Лар, надеюсь, ты понимаешь, что каждая бумажка по этой девочке должна быть идеально вылизанной?

– Понимаю, – киваю, вздохнув. – Комар носа не подточит.

– Вот и хорошо, – он на секунду сжимает моё плечо. – Я тебя прикрою, если что. Но лучше, чтобы повода не было.

Смотрит на экран своего мобильного, морщится.

– Слушай, мы уже всё равно здесь… меня тут требуют…

– Конечно, иди, – киваю сразу.

– Держи меня в курсе.

– Угу.

Он кидает на меня последний взгляд и уходит, а я возвращаюсь в смотровую. Старший ординатор сразу смотрит на меня, в глазах вопрос.

– Наблюдаем, – говорю коротко. – Давайте ещё раз по порядку.

Мы быстро проговариваем план.

Контроль давления, пульса, температуры. Повторный общий анализ крови через несколько часов. Биохимия. С-реактивный белок. Антибактериальная терапия – начинаем, не тянем. Обезболивание, но аккуратно, чтобы не смазать картину. Повторное УЗИ в динамике.

Я снова подхожу к пациентке.

– Не переживайте, вам это не на пользу, – говорю ей спокойно. – Понимаю, что сложно, но давайте всё-таки постараемся. Никаких операций пока не требуется, мы вас понаблюдаем, если что-то изменится, будем реагировать по факту.

– А… антибиотики… – девочка кривится, в глазах слёзы. – Я, значит, не смогу кормить… – всхлипывает, уже готовая разреветься. – И так всё пошло не так, с этим кесаревым… а теперь вообще…

– Будешь плакать, совсем молоко уйдёт, ещё хуже! – говорю чуть строже, но ласково, переходя на ты. – Нам сейчас важно тебе здоровье сохранить, чтобы ты поправилась и со своим малышом вместе могла выписаться! А грудное можно будет и чуть позже наладить, если сейчас будешь как следует сцеживаться.

Киваю Софье, та понимает меня без слов, выглядывает в коридор, зовёт медсестру.

– Неонатолог к тебе придёт, всё объяснит, – говорю, снова обращаясь к девочке. – Но важно, чтобы ты не лила слёзы, а слушала! Тогда всё получится! Договорились?

– Ага, – шмыгает носом молодая мамочка.

– Вот и отлично, – погладив её по плечу, выхожу из палаты.

Историю расписываю сама, дополнительно нахожу Семёна, советуюсь с ним, как лучше отразить все особенности. Не то чтобы мне это было по-настоящему нужно, но, во-первых, корона с головы не упадёт задать вопрос терапевту, который знает своё дело и который, собственно, и обратил наше внимание на нетипичное течение этого «кровотечения». Ну и во-вторых, этим я стараюсь показать, что в наших рабочих отношениях ничего не изменилось. И, кажется, Семён понимает. Во всяком случае, поговорить нам удаётся нормально.

К вечеру становится окончательно понятно, что мы не ошиблись. Давление держится, температура чуть снижается, повторное УЗИ показывает ту же картину, без ухудшений.

Не идеально – но и не катастрофа.

В конце концов оставляю Софью Андреевну с чёткими указаниями и, наконец, иду к себе в кабинет.

Хочется посидеть в тишине, хоть недолго. Выходной, называется…

Но дверь открывается почти сразу.

– Жива? – спрашивает с порога Костя.

– Куда я денусь, – усмехаюсь устало.

Он закрывает за собой дверь, подходит ближе и кладёт на стол распечатки.

– Пришли результаты твоих анализов, Лар.

Я смотрю на листы, но не беру их сразу.

– Ну? – спрашиваю, не отрывая взгляда от его лица.

Костя не спешит отвечать. Придвигает стул, садится напротив, разворачивает распечатки к себе, пробегается глазами ещё раз. Уже ведь посмотрел наверняка! Что, там могло измениться что-то за последние тридцать секунд?!

– Так, – говорит наконец. – Смотри.

Подвигает ко мне один из листов, проводит пальцем по строчкам.

– Общий анализ. Лейкоциты чуть выше нормы. Не критично, но есть. Формула сдвинута… – замолкает на секунду, – скажем так, в сторону реакции. Не специфично.

– Это может быть что угодно, – пожимаю плечами, Костя кидает на меня взгляд.

– Да. Вот ещё, здесь повышение, – его палец останавливается на следующей строчке. – Биохимия. Печёночные чуть-чуть пляшут, но тут я бы на тебя не наезжал… – смотрит на меня. – Это как раз может быть реакцией на вчерашний алкоголь.

– Я же говорила, что это из-за алкоголя!

– Лар, – он не раздражается, только чуть качает головой, – алкоголь может дать вот это, – постукивает пальцем по строке, – но он не увеличивает лимфоузлы и не трогает селезёнку.

– Ты же сам сказал – не критично!

– Я сказал, да… но это не идеально. И мне это не нравится. Особенно в сочетании с картиной, которую я видел на УЗИ.

Я откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки.

– Прекрасная формулировка, Константин Альбертович. «Мне не нравится». Очень информативно.

На меня вдруг накатывает страх. Липкий, противный, такой, что хочется убежать, спрятаться – залезть к нему на колени, прижаться, и чтобы он сказал, что всё в порядке и всё будет хорошо.

Давлю в себе порыв, прикусываю язык. Я же не ребёнок! Я справлюсь!

– Кость, давай честно и как на духу, – решительно подаюсь вперёд, глядя на него прямо, глаза в глаза. – Ты подозреваешь онкологию?

– Лар…

– Врать мне не надо! Тем более, что я всё равно пойму!

– Это может быть вирус, – говорит Костя мягко. – Может быть реакция на какую-то инфекцию, которую ты на ногах перенесла и не заметила. Может быть банальная реактивная лимфаденопатия. В эту картину может укладываться многое.

– А может не укладываться, – произношу тихо.

Он не отвечает сразу. Просто смотрит на меня.

– Может, – кивает наконец. – Но, Лар… у меня нет данных, чтобы утверждать, что это что-то серьёзное.

– Но у тебя нет данных, чтобы это исключить, – добавляю.

Константин открывает рот, чтобы что-то сказать, но запинается.

– Да, – кивает после паузы.

Вот за это я его всегда и… любила. И уважала. И бесилась одновременно. За эту честность. Иногда жёсткую, иногда почти жестокую… За эту прямоту без увиливаний, там, где она действительно нужна.

Эта его прямота принесла нам обоим много сложностей в прошлом и в нашем браке. Но именно она и позволила сохранить относительно человеческие отношения. Парадокс… то, что одновременно разрушает и созидает.

С другой стороны, в каждом человеке это есть, так ведь?

Несколько секунд мы молчим, а потом я наконец спрашиваю:

– Что дальше?

Костя сразу оживляется, как будто только этого и ждал.

– Сделаем расширенную биохимию, посмотрим ферритин, ещё кое-что…

Перечисляет мне анализы, и я по ним почти сразу понимаю: да, он хочет исключить онкологию.

Страх продолжает концентрироваться где-то в глубине под рёбрами, в животе, но я не даю себе расклеиться. Не сейчас. Даже если что… я справлюсь. Всегда справлялась – и с этим справлюсь.

– Лара, – слышу негромкое и понимаю, что механически кивала на его слова, толком не вслушиваясь.

– Я… поняла, – встаю из-за стола, и Костя поднимается следом. – Я… знаешь, что-то устала. Поеду домой.