ГЛАВА 6

Дома тихо пахнет и тем самым запахом, который всегда был для меня запахом безопасности: дерево, кофе, чуть-чуть мужского парфюма, въевшегося в стены.

Смешно. Иногда даже у предательства бывает запах хорошей жизни.

Лифт поднимает нас на наш этаж слишком медленно. Антон молчит, уткнувшись в телефон. Разбитая губа уже припухла сильнее, синяк на скуле наливается тяжелой синевой. Он выглядит не как мой мальчик, а как чужая проблема, которую судьба в темноте перепутала и подсунула мне под дверь.

Я открываю квартиру. Электронный замок тихо пикает, дверь отъезжает, и мне на секунду хочется остаться стоять на пороге. Просто не входить. Потому что я кожей чувствую: внутри меня ждёт не тишина. Внутри — продолжение этого проклятого дня.

– Иди к себе, – говорю Антону, сбрасывая пальто на пуф. – Умойся, обработай губу и сиди в комнате. Мне с папой поговорить надо. Думаю, разговор будет не из приятных и нежных.

Он косится на меня.

– Он дома уже?

– Да, – отвечаю.

Антон хмыкает, но, слава богу, не спорит. Только уже в коридоре, не оборачиваясь, бросает:

– Мам…

– Что?

– Ты там… не ори сильно. А то у него сосудик еще лопнет от перенапряжения.

Я почти смеюсь. Почти.

– Иди, – говорю. – И музыку включи в наушниках. Громко.

Он кивает и уходит к себе. Отлично. Пусть хотя бы сегодня сын не слышит, как разваливается то, что он всю жизнь считал домом.

Я прохожу по коридору. Свет в гостиной приглушён. На кухне пусто. Но из кабинета Димы льётся мягкий тёплый свет и слышатся голоса.

Мужской. Женский.

Я замираю.

Не от удивления даже — от той странной ясности, которая вдруг накрывает с головой. Как перед ударом. Как в секунду, когда ты уже видишь, что волна идёт на тебя, но ещё не накрыла.

Дима дома.

И он не один.

Я иду к кабинету так спокойно, будто просто несу ему чай. Каблуки вязнут в ковре, сердце бьётся где-то в горле — тяжело, жарко, зло.

Дверь приоткрыта.

Первое, что я вижу, — его спина. Дима сидит в кресле у низкого столика, расслабленно откинувшись, пиджак брошен на подлокотник, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. В руке — бокал красного вина.

Напротив него — Лена.

Леночка. Золото. Внутреннее пользование. Его личный помощник, его удобство, его «она у нас умеет делать так, чтобы всем было удобно».

Она сидит, закинув ногу на ногу, короткая юбка едва прикрывает бедра. В руке тоже бокал. На столе — открытая бутылка вина и какая-то папка. Они о чём-то говорят тихо, почти интимно, и улыбаются друг другу так спокойно, будто не он пару часов назад бросил сына в отделении, а я не вытаскивала этого самого сына из дерьма, пока его величество обсуждало дела с любовницей.

Чёрт побери.

У меня внутри всё леденеет. Настолько, что я даже не чувствую злости первые две секунды. Только чистую, прозрачную ярость. Ту, в которой уже нет слёз.

Я толкаю дверь.

Они оба поворачивают головы.

Лена вздрагивает первая. Буквально дёргается, как будто её поймали на краже. А вот Дима… нет. Он только чуть морщит лоб. Будто я зашла не вовремя в его переговорную.

– А я смотрю, тебе очень комфортно, правда, милый? – говорю я, заходя внутрь. Голос у меня спокойный. Настолько, что самой страшно. – Пока сын сидит в отделении, ты просто посылаешь прилизанного придурка, который выгородит твой зад перед всеми и заплатит вокруг, а сам тем временем обсуждаешь что?

Дима медленно ставит бокал на стол.

– Оля, – предупреждающе произносит он. – Не начинай.

Я не смотрю на него. Я смотрю на Лену.

На её короткую юбку. На идеально уложенные волосы. На накрашенные губы, которыми она сейчас чуть приоткрыла рот — то ли от удивления, то ли от возмущения.

– Снова что-то забыли, Леночка? – спрашиваю её вежливо, даже почти ласково. – И решили заскочить привезти лично? Или это у нас теперь новая услуга? Ночные выезды с винным сопровождением?

Лена быстро переводит взгляд на Диму, потом на меня. Краснеет — но не от стыда, нет. От раздражения.

– Дмитрий Петрович… – начинает она, но я перебиваю.

– Нет, давайте без «Дмитрия Петровича», – говорю. – Тут не офис. Тут мой дом. И ты сидишь среди ночи в моём доме с моим мужем, пьёшь вино в короткой юбке, пока меня нет и я вытаскиваю нашего с ним сына из дерьмового места. Так что можно и попроще.

– Ольга Ивановна, – её голос становится жёстче, – почему вы разговариваете со мной в таком тоне?

Я улыбаюсь. Медленно. Очень нехорошо.

– Ты глупая? Мне видимо повторить стоит… Может, потому что ты сидишь в моём доме с моим мужем среди ночи и пьёшь вино в короткой юбке, пока я вытаскиваю нашего сына из отделения? – повторяю. – Какой тон ты ожидала? Корпоративный? С благодарностью за переработку?

– Не позорься, – резко бросает Дима, вставая. – И просто успокойся, Оля. Прекрати нести херню. Сама знаешь, что это бред.

Я перевожу на него взгляд.

– Правда? – спрашиваю тихо. – А с чего тогда друзья нашего сына говорят, что я просто мать всех оленей с самыми ветвистыми рогами, а вот ты молодец — деньги есть и баб море? С воздуха берут, Воронов? Или по внутренней рассылке в твоей компании ходит?

– Ты сейчас в истерике, – отрезает он. – И несёшь чушь, потому что накрутила себя. Лена здесь по работе.

– По какой именно? – тут же спрашиваю. – Работает ногами или руками?

Лена резко встаёт.

– Я не обязана это слушать, – цедит она. – Дмитрий, почему ваша жена позволяет себе…

– «Дмитрий»? – перехватываю. – О, уже без отчества. Быстро вы сработались.

– Оля! – рявкает Дима.

– Что «Оля»? – оборачиваюсь к нему. – Только дурак не видел в ресторане ваших взглядов и того, как ты, Леночка, растекалась лужицей перед мужиком в браке. А теперь сидишь здесь и строишь из себя оскорблённую невинность. Серьёзно?

Лена ставит бокал на стол с таким звоном, что вино плескается по стеклу.

– Даже если и так, Ольга, то что? – говорит она неожиданно ровно. – Даже если ваш муж мне симпатичен. Даже если я бы с ним была. И не раз. Тогда что?

На секунду в кабинете становится тихо.

Я смотрю на неё.

И, честное слово, в эту секунду у меня внутри что-то окончательно встаёт на место.

Пазл складывается. Не только про Диму. Про меня.

Восемнадцать лет я была разумной. Удобной. Собранной. Правильной. Женщиной, которая умеет сдержаться. Которая не орёт на людях. Не устраивает сцен. Не машет руками. Не делает глупостей.

А потом какая-то девка в моей квартире, с моим вином и моим мужем, пока мой сын успокаивается в комнате с разбитым лицом, говорит мне: «Даже если и так, то что?»

Хочешь узнать что?

Я подхожу к ней так быстро, что она не успевает отступить. Рука сама взлетает, пальцы смыкаются на её идеально собранном хвосте. Жёстком, гладком, наверняка сделанном в дорогом салоне.

– Что ты… Ай! – визжит Лена, когда я резко дёргаю её в сторону двери.

– Оля, ты дура?! – орёт Дима. – Отпусти её! Что ты творишь, мать твою!

– Выкидываю мусор из квартиры, Дим, – отвечаю сквозь зубы, продолжая тащить её к выходу из кабинета. – Ты, смотрю, сам не можешь.

Лена верещит, вцепившись в мои руки, пытается вырваться, царапает воздух, цепляется каблуками за ковер.

– Отпусти! Ты сумасшедшая! Дима!

– Конечно, – шиплю ей. – Удобно было, когда жена тихо улыбалась на ужинах? Привыкай к обновлённой версии.

Дима догоняет нас в коридоре, хватает меня за локоть.

– Оля, отпусти её! Ты вообще охренела?!

Я резко дёргаю плечом, высвобождаясь.

– Не трогай меня! – цежу. – Ты свой выбор сделал, теперь стой и смотри.

Антон, слава богу, наверху. Значит, не слышит. Хоть тут спасибо.

Лена пытается выпрямиться, но я снова дёргаю её к двери.

– Ольга, вы больная! – вопит она. – Вы вообще понимаете, что делаете?!

– Прекрасно понимаю, – говорю. – В отличие от тебя, я хотя бы знаю, где заканчивается работа и начинается чужая постель.

Мы вылетаем в прихожую. Её туфли соскальзывают, одна остаётся где-то по дороге. Прекрасно.

– Дима! – визжит Лена уже почти на ультразвуке. – Скажи ей!

– Оля, отпусти, млядь, Лену! – Дима уже не орёт, рычит, но не подходит слишком близко. Видимо, боится, что я развернусь и въеду ему. И правильно боится.

Я дотаскиваю её до двери, распахиваю створку и буквально выталкиваю на площадку.

Она вылетает за порог, хватаясь за свои нарощенные волосы, перекошенная от ярости и унижения.

– Пошла вон, – говорю спокойно. – Ночной отдел кадров закрылся.

И тут же вижу у стены её сумку. Дорогую, брендированную. Видимо, оставила в прихожей, когда заходила как к себе домой.

Я поднимаю сумку двумя пальцами, будто это что-то липкое.

– Держи. Мне, в отличие от тебя, чужое не нужно.

Швыряю ей сумку. Потом поднимаю вторую туфлю, первую нахожу взглядом у пуфа и тоже выбрасываю за дверь.

– И вот это забери. А то потом ещё скажешь, что я присвоила твоё имущество.

– Ты больная курица, старая! – орёт Лена, стоя на пороге босиком на одну ногу, прижимая сумку к груди. – Ты пожалеешь ещё, что вообще полезла ко мне!

– Какая самооценка. Сначала дорасти до моего возраста, потом поговорим о территории.

И резко захлопываю дверь.

Судя по тому, как снаружи раздаётся вскрик, дверью я всё-таки задеваю её по ноге.

Упс.

Я медленно поворачиваюсь.

Дима стоит посреди прихожей. Лицо у него такое, будто он одновременно хочет меня убить, встряхнуть и не верит, что всё это происходит на самом деле. Галстук распущен, рубашка расстёгнута у горла, в глазах чистая ярость. Но есть ещё кое-что. То, что я почти никогда у него не видела.

Потеря контроля.

– Ну, милый, – говорю я, прислоняясь к двери. – Теперь, думаю, мы поговорим с тобой. Раз с одной из куропаток твоих закончили.

– Ты в своём уме? – шипит он. – Что это было?!

– Уборка, – отвечаю. – Генеральная. Надо было давно начать с кабинета.

Он делает шаг ко мне.

– Ты устроила цирк, напала на человека, выкинула её из квартиры, как базарная хабалка. Ты вообще понимаешь, что ты только что натворила?

– Да, – киваю. – А ты? Ты понимаешь, что притащил любовницу в дом, пока я вытаскивала твоего сына из полиции?

– Она не любовница! – рявкает он.

– Да что ты? – удивляюсь. – А кто? Социальный работник? Волонтёр по восстановлению репутации миллиардера?

– Лена приехала по делу, – отрезает он. – Мы обсуждали ситуацию с Антоном, юристов, что делать дальше.

– Под бокал красного? – спрашиваю. – В полночь? В кабинете? В мини-юбке? Какая насыщенная у вас корпоративная культура.

– Ты отвратительна, – говорит он тихо.

– Нет, Дима, – качаю головой. – Отвратителен ты. Просто я больше не собираюсь это прятать за красивыми словами.

Он резко проводит рукой по лицу.

– Ты сейчас ведёшь себя как истеричная баба из дешёвых сериалов, – цедит. – Я ожидал от тебя хоть каплю достоинства.

– А я ожидала от тебя, что ты хотя бы сделаешь вид, будто вам с сыном не всё равно друг на друга, – отвечаю. – Но у нас, похоже, вечер разрушенных ожиданий.

Из-за двери ещё слышится возмущённый стук. Лена, видимо, не ушла.

– Открой дверь, – коротко бросает Дима.

– Нет.

– Открой. Сейчас же.

– Нет, – повторяю. – Пусть вызовет такси. Или корпоративный трансфер для сотрудниц особого назначения.

Он смотрит так, что воздух между нами натягивается, как струна.

– Ты переходишь все границы, Оля.

– Нет, – говорю. – Это ты их давно перешёл. Я просто перестала делать вид, что не вижу.

Он внезапно усмехается. Опасно. Плохо.

– Думаешь, схватила девку за волосы, и победила? – медленно произносит он. – Думаешь, теперь ты сильная? Нет. Ты жалкая. Просто жалкая. Ревнивая, стареющая женщина, которая поняла, что её время ушло, и начала кусаться.

Я молчу секунду. Потом медленно подхожу ближе.

– Стареющая? – переспрашиваю тихо. – Это мне говорит мужик, который уже не в состоянии честно решить ни один семейный вопрос без денег, подставных юристов и девок в юбках покороче? Ну да. Конечно.

– Ты не понимаешь, с кем разговариваешь, – холодно говорит он.

– С человеком, который сегодня бросил сына в полиции ради ужина, – отвечаю. – И с мужем, который привёл любовницу в дом, пока жена разгребала последствия его воспитания. С кем тут ещё можно перепутать?

Стук в дверь снаружи прекращается. Видимо, Леночка поняла, что рыцаря не дождётся.

Дима достаёт телефон, быстро что-то пишет. Наверняка водителю. Или ей. Или всем сразу — спасайте репутацию, жена сошла с ума.

– Не надо делать из себя мученицу, – бросает он, не поднимая глаз от экрана. – Антон устроил драку, а виноват снова я?

– Да, – спокойно говорю. – В том числе ты. Потому что у сына в голове твоя картинка мира: деньги всё решают, мать — приложение к интерьеру, а любовница при муже — повод для уважения, а не для стыда. Он сегодня человека чуть не убил, защищая не меня. Он защищал то, что усвоил от тебя: женщина — собственность мужчины. Тронули твою — бей.

Дима поднимает на меня глаза.

– Не смей, – выговаривает тихо. – Не смей вешать на меня его драку.

– А на кого? На меня? – хмыкаю. – Я, что ли, рассказывала ему, что «у любого мужика баб море»? Я, что ли, демонстрировала ему, что мать можно унижать и она всё проглотит?

Он делает ещё шаг, теперь мы почти вплотную.

– Слушай меня внимательно, Оля, – говорит очень тихо, а от этого ещё страшнее. – То, что ты сегодня устроила, ты будешь разгребать сама. Если Лена подаст заявление, если поползут слухи, если это вылезет хоть куда-то – ты сама себе выроешь яму. И не думай, что я стану тебя прикрывать после этого позора.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: он действительно считает, что пугает меня.

Раньше — да. Раньше я бы уже отступила. Начала объяснять, что не это имела в виду, что просто была на эмоциях, что он тоже должен понять.

Но сегодня что-то сдохло. Очень вовремя.

– Правда? – спрашиваю. – А кто сказал, что мне нужно твоё прикрытие?

Он замирает.

Я продолжаю:

– Знаешь, что смешно, Дим? Ты всё время разговариваешь так, будто я боюсь остаться без твоей заботы. Без твоих денег. Без твоей фамилии. А я сегодня посмотрела на тебя — в ресторане, в кабинете, в отделении, хотя тебя там и не было — и вдруг поняла: страшно было не без тебя. Страшно было рядом с тобой. Просто я слишком долго этого не замечала.

– Пафосно, – усмехается он. – Аплодировать?

– Нет. Лучше ответь честно. Ты т*ахал её в нашем доме?

Он моргает. На секунду. Слишком коротко, но мне хватает.

– Ты спятила, – говорит он.

– Это не ответ, – качаю головой.

– Я не обязан отвечать на подобный бред.

– Значит, да, – говорю. – Прекрасно. Нужно по камерам просмотреть архив, впервые ли она тут в моё отсутствие или нет…

Он резко хватает меня за предплечье.

– Хватит, Оля.

Я опускаю взгляд на его пальцы. Потом поднимаю на него глаза.

– Убери руку.

– Хватит, – повторяет он. – Ты сейчас наговоришь такое, о чём пожалеешь.

– Я уже жалею о том, что молчала, – отвечаю. – Так что поздно.

Он отпускает меня рывком, будто я сама неприятная.

– Ты хочешь войны? – тихо спрашивает он. – Ты её получишь.

Я улыбаюсь.

Мы стоим друг напротив друга в прихожей, где ещё минуту назад визжала его любовница. И я вдруг отчётливо понимаю: вот он, момент. Настоящий. Не когда вытащила Антона из отдела или швырнула Лене туфли в подъезд. Сейчас.

Момент, когда я больше не жена, которую можно поставить в угол красивой квартирой и статусом.

– Значит так, – говорю я очень спокойно. – С этого момента ни одна твоя баба в этот дом не войдёт, пока мы еще не разведены. Ни под видом помощницы, ни под видом документов, ни под видом уборщицы. Ещё раз увижу хоть одну — вынесу вместе с вешалкой.

– Ты ничего не решаешь в этом доме, – отрезает он.

– Ошибаешься, – отвечаю. – Я уже решила одну очень важную вещь: больше я не буду сидеть и улыбаться. Хочешь идеальный фасад — закажи 3D-модель. Она дешевле и не разговаривает.

Он смеётся. Настолько зло, что у меня по спине пробегает холодок.

– Ты думаешь, после сегодняшнего я позволю тебе качать права? – спрашивает он. – После сцены в ресторане, полиции, этого... цирка? Оля, ты сама себя похоронила.

– А ты, видимо, полагаешь, что всё ещё стоишь над могилой с лопатой, – говорю. – Но у меня для тебя плохие новости: я вылезла.

Я делаю шаг назад.

– Я устала, – говорю. – У сына завтра адвокат, школа, родители того парня и последствия твоего прекрасного воспитания. Поэтому сегодня на этом всё.

– Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю, – ледяным голосом произносит Дима.

Я уже разворачиваюсь к лестнице.

– А ты привык, что все стоят по стойке «смирно», когда тебе хочется монолога, – бросаю через плечо. – Привыкай к новому рынку, Воронов. Здесь предложение упало.

– Оля!

Я оборачиваюсь последний раз.

– Что?

Он смотрит на меня долго. Очень. В глазах у него сейчас всё: ярость, унижение, неверие, угроза. И где-то на дне — впервые — настороженность.

Хорошо.

– Это тебе с рук не сойдёт, – говорит он.

Я киваю.

– Возможно. Но тебе тоже.

И поднимаюсь по лестнице.

Каждая ступенька отзывается в ногах тяжестью, а в голове — звоном. Меня трясёт не от страха уже, а от отката. После бешенства всегда приходит дрожь. Организм пытается догнать то, что психика уже сделала.

У двери Антона я останавливаюсь, стучу.

– Тох?

Дверь приоткрывается. Он стоит в футболке, с ватным диском у губы, глаза уставшие, но настороженные.

– Вы уже… поговорили? – спрашивает.

Я смотрю на него. На разбитую губу, на почти взрослое лицо, на эту дурацкую смесь его и меня.

– Да, – отвечаю. – Давай спать. Завтра тяжёлый день.

– Папа орал? – хмурится он.

– Очень сильно, – говорю. – Ты не слушай.

Он несколько секунд молчит. Потом, уже тише:

– Мам… ты в порядке?

Удивительно, как быстро дети начинают видеть то, чего раньше не замечали.

Я хочу сказать «да». По привычке. Как всегда. Но сегодня почему-то не хочется врать.

– Нет, – отвечаю честно. – Но буду.

Он смотрит на меня ещё пару секунд и вдруг кивает. По-взрослому. Без лишних слов.

– Спокойной ночи, – говорит.

– Спокойной, – отвечаю и закрываю дверь.

В нашей спальне темно. Только огни города режут шторы тонкими жёлтыми полосами. Я снимаю серьги, бросаю на туалетный столик, стягиваю платье, стою в белье и смотрю на своё отражение.

Волосы растрепались. Тушь чуть размазалась. На предплечье отпечатались его пальцы. Лицо — не фасадное. Настоящее. Живое. Злое. Красивое какой-то новой, незнакомой мне красотой.

Я вспоминаю Лену на площадке — с сумкой, туфлями, криком в голосе. Вспоминаю его лицо. И неожиданно не чувствую ни стыда, ни сожаления.

Ни капли.

Только одно ясное, холодное знание.

Назад уже не будет.

Снизу хлопает дверь кабинета. Потом ещё одна — входная. Видимо, Дима всё-таки отправился спасать свою Леночку, свою репутацию или остатки собственного самолюбия. Неважно. Пусть едет.

Я сажусь на край кровати и достаю телефон. На экране сообщение от Виты, отправленное двадцать минут назад:

Вита: Ну что у вас там?

Я смотрю на эти слова и вдруг тихо смеюсь. На грани истерики, но всё-таки смеюсь.

Печатаю:

Я: Живы. Но, кажется, не все пережили вечер.

Вита: Подробности завтра. И да, Оль… я тут подняла пару цифр по активам твоего императора. Тебе будет интересно. Очень.

Я закрываю глаза.

Да. Теперь мне будет интересно всё.

Очень.

Потому что сегодня я не просто увидела его предательство. Я ответила ему.

Грязно? Возможно.

Красиво? Едва ли. Зато честно.

А честность, как выяснилось, иногда звучит как визг любовницы за дверью и удар створки ей по ноге.

Я выключаю телефон, ложусь поверх покрывала и смотрю в потолок.

Где-то в городе сейчас едет миллиардер Воронов Дмитрий Петрович, привыкший, что женщины улыбаются, юристы прикрывают, а деньги гасят любое пламя.

А в его спальне лежит женщина, которую он слишком долго считал фасадом.

И, кажется, архитектор только что сам помог этой стене треснуть до основания.