Глава 7

Роман

– Нет!

Пелагея произносит это так громко, что слово эхом отскакивает от стен.

Она бледнеет.

Поджимает полные губы.

Её челюсть, плечи напряжены. Пелагея – как натянутая струна.

– Нет, – повторяет Пелагея.

– Почему «нет»? – внимательно гляжу на неё. – Вы будете лицом ресторана…

– Нет! – отрезает. – Я не публичный человек. Мне всё это не нравится. Не нужно. И вы меня не заставите!

Её серые глаза блестят.

Родинка над правым уголком губ особенно выделяется на побелевшем лице. Такая маленькая и роскошная…

Маленькая родинка большой Пелагее.

Почему она не хочет?

Чего боится?

Я же «Толстуха жжёт».

Пелагея говорила про какое-то видео. Честно: я его не смотрел. Помойные паблики интересуют меня меньше всего на свете.

Но для неё это важно.

Ей страшно.

И, чёрт возьми, если в этом виноват Шмелёв, я выдерну его хилое жало!

Поднимаюсь и подхожу к Пелагее. Она высокая, но я всё равно выше. Ловлю её взгляд, но она не хочет на меня смотреть. На её скулах проступает румянец.

Чёрт, надо засунуть подальше свой сарказм и цинизм и говорить с ней как нормальный человек, а не чёрт.

– Пелагея, – зову тихо. – Что случилось?

– Ничего, – отворачивается. – Просто я… нефотогеничная.

– Глупости, – качаю головой. – Кто вам такое сказал?

– Я сама вижу, – усмехается.

– Это из-за того видео? – ступаю по тонкому льду. – Где вы надели на голову Шмелёву блинницу.

– Да, – отвечает глухо. – Меня потом вообще никуда не брали. Все наши с Мишей друзья отвернулись…

– Эти существа не были вашими друзьями, – возражаю. – Друзья не предают. У вас есть подруга? Настоящая.

– Да, – кивает Пелагея. – Тома. Она сейчас живёт у меня. Она – мать-одиночка, у неё сложная жизненная ситуация.

– Вы ей помогаете?

– Да.

– Берёте половину аренды? За продукты?

– Нет, – Пелагея вскидывает голову. Так удивилась. Наконец-то я могу смотреть ей в глаза. – Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы помогаете, не требуя ничего взамен, хотя сами далеко не на коне. Значит те, кто вас осуждают, просто идиоты.

– А я думала, вы скажете, что я терпила, на которой все едут, – усмехается вдруг.

– Нет, – подхожу ближе. – Где это видео?

– Его удалили из пабликов, – Пелагея закусывает губу. – Из блога Мишиного ресторана – тоже. Но у меня есть копия…

Она достаёт смартфон.

Старается держаться уверенно, но резкие движения выдают волнение.

Пелагея нервничает.

Видео снято на гаджет с хорошей камерой.

Видно современную кухню и Пелагею со Шмелёвым.

Пелагея взвинченная, а гнида-Шмелёв просто потешается над ней. Нарочно выводит на эмоции, провоцирует.

– Думаешь, ты нужен Наташе? – кричит Пелагея. – Да чёрта с два! Ей просто нужен лох, который будет оплачивать её хотелки!..

– Закрой рот! – орёт Шмелёв. – Я люблю Натали! Всё для неё сделаю! И прежде всего – отдам ей твою кухню! Да, Пончик, теперь Натали будет шефом, а ты, если будешь хорошо себя вести, останешься мыть посуду…

Пелагея хватает с плиты блинницу и надевает её на голову Шмелёву, который только скалится:

– Спасибо, Пончик…

Неужели никто не заметил, что видео явно постановочное?

Видимо, Шмелёв давно готовился слить надоевшую жену и расчистить место для своей Натали, которая утолила его печали.

У девушек с этим именем тяга к сытой обеспеченной жизни. Они ничего из себя не представляют, по умело маскируются, обещая райское наслаждение. Оплетают, словно ядовитый плющ, узнают секреты, манипулируют…

Собственно, как и все девицы, которые когда-либо у меня были.

Им всем нужны только деньги.

И я без зазрения совести у них спрашивал:

– Что ты можешь мне дать?

Они лепетали что-то про красоту и талант, не понимая, что если подобный вопрос прозвучал, нормальных отношений не будет.

– Пелагея, – зову. – Посмотрите на меня.

Она снова отвернулась.

А я не хочу, чтобы Пелагея от меня отворачивалась.

Не знаю, что делаю.

Протягиваю руку и… осторожно беру её за подбородок.

Господи!

Какая у неё нежная кожа.

А эта родинка…

Кажется, сейчас Пелагея меня ударит.

А я добавлю себе.

Нельзя так.

С ней так нельзя.

Но я держу Пелагею за подбородок и не могу отвести от неё взгляд.

Её светлые волосы выбились из-под косынки и растрепались. А глаза горят воинственным огнём, за которым скрывается страх.

– Пелагея, – повторяю. – Прошло полгода. Инфоповод сто раз сменился. А гости хотят вкусно есть, делать селфи и отдыхать.

– Вы говорите так же, как я, – Пелагея глядит на меня, не отрываясь, – менеджеру «Блинов Сибири».

– Супер, – улыбаюсь. – Значит, у нас всё получится.

Айфон вибрирует на моём столе.

А вот и фотограф.

Я слукавил: фотограф приехал не один, а с командой помощников, визажистом, стилистом, парикмахером и организатором из ивент-агентства.

– Роман Юрьевич. Делает групповое фото, затем – персональные и пробежимся по ресторану?

– Действуйте, – киваю. – Как договаривались.

– Что ж, – улыбается организатор. – Тогда замысел такой: переодеваемся в национальные костюмы и фотографируемся! Стилист обо всём позаботится.

– Это что? – Пелагея смотрит на меня во все глаза. – Я в сарафане и кокошнике?

– Вы против? – улыбаюсь.

Она долго глядит на меня, а затем тихо отвечает:

– Нет.

Я делаю себе кофе.

Сажусь и смотрю, как визажист со стилистом колдуют над Пелагеей.

Над Леей.

Лея.

Я узнал, как сокращается её имя.

По команде визажиста Лея закрывает глаза и смешно морщится, когда её лица касается пушистая кисть.

Мастера знают своё дело.

Я разработал этот концепт сам.

Не показывал Пелагее.

Не согласовывал ни с кем.

Только попросил Пелагею напечь разнообразных блинов, которые она предлагала мне дегустировать.

На воде.

На молоке.

На любви.

Сердце не просто ёкает. Оно колотится.

Тюкает так, что трудно собрать мысли в кучу.

Лея уходит переодеваться, а я отворачиваюсь… не полностью и успеваю заметить, как за шторкой мелькнул пояс от чулок.

Лея носит чулки.

Кто-то скажет, что любоваться надо на кости.

И будет послан на хер.

Я не пёс, чтобы грызть мослы. Оставлю эту честь сутулой собаке Шмелёву.

А в следующий миг теряю дар речи: из примерочной выходит Лея.

Выплывает.

Как Царевна-Лебедь.

Ей очень идёт сарафан. Светлые волосы заплетены в толстую роскошную косу, а на голове – кокошник ручной работы.

Я заказал его.

И не жалею.

Лея оглядывает себя в зеркале и улыбается. Светится. Тихо смеётся и кружится как девчонка.

А она и есть девчонка.

Добрая, задорная, сердечная, красивая, которую пытались спрятать от чужих глаз, чтобы некому было за неё заступиться.

Больше никогда.

Теперь Лею увидят все.

Потому что она – моя!

Стискиваю подлокотники кресла.

Моя.

Моя Лея.

Не просто мой шеф-повар.

Пока, конечно, Лея только моя сотрудница, но…

Она будет моей. Потому что я вижу, что нравлюсь ей. Как она краснеет, отворачивается, язвит, надевает циничную маску.

Гнидский Шмелёв поломал её. А я помогу выздороветь.

Съёмки длятся до самого вечера.

Сотрудники все взмокшие и уставшие. Управляющий усмехается:

– Привыкайте, коллеги. Теперь всегда так будет.

Мы давно с ним работаем, он знает, о чём говорит.

Я заказываю для сотрудников, участвовавших в съёмке, пассажирский «Соболь», который разводит их по домам.

Конечно, гость – главный в ресторане, но человек, который работает на меня, для меня равноценен.

Эти люди доверились мне, и я показываю, что стою доверия. Стабильность. Мне важно дать её людям.

Наверное, это всё потому, что этой самой стабильности долго не хватало мне.

Фотограф и его команда упаковывают оборудование и уезжают. Водитель «Соболя» отчитался, что отвёз на правый берег су-шефа.

Можно закрываться и ехать домой.

А то я почти не бываю в своей старой-новой квартире. Купил её пять лет назад в жилом комплексе «Сити» на Новой Набережной, но только сейчас руки дошли до ремонта…

Набрасываю пальто, наматываю на шею кашне, как вдруг…

Свет.

Я вижу свет.

Нет, не в конце тоннеля.

В кабинете шеф-повара.

Но я был уверен, что Лея ушла! Видел, как стилист упаковывала сарафан…

Кокошник!

Где кокошник?

Почему я в половине одиннадцатого вечера думаю про кокошник?

Я иду в кабинет Леи. Стучусь, но никто не открывает. Если дверь закрыта, я её выломаю…

Нет, не заперто. Толкаю дверь, но Леи там нет. Хочу позвать её, но слышу глухой голос из уборной:

– Толстуха жжёт.

Дверь приоткрыта.

Лея стоит, облокотившись о раковину, и смотрит в зеркало. На ней – просторное светлое платье, а на голове – кокошник.

А в следующую секунду Лея срывает с головы кокошник и принимается расплетать косу.

– Зачем это всё? – шепчет. – Зачем? Всё равно я жирная. Пончик. Я недостойна счастья.

Меня срывает с предохранителя.

Распахиваю дверь и врываюсь в уборную:

– Никогда так больше не говори!

Лея оборачивается ко мне.

На её губах – алая помада. Красивый, гармоничный, не пошлый оттенок. А родинка так и манит…

– Тебя не спросила! – с вызовом отвечает Лея. – Хочу и говорю!

– Забери свои слова назад!

Подхожу ближе. Так, что Лея оказывается между мной и раковиной.

– Уходи! – восклицает Лея. – Ты – красивый, мускулистый. Принц! У тебя даже белый «конь» есть! Зачем ты возишься со мной?

– Потому что ты красивая, – наклоняюсь над Леей. – Красивая…

Она тяжело дышит. Опаляет меня своим дыханием. Я больше не могу сдерживаться.

Я прижимаю Лею к себе.

У меня длинные руки. Их хватит.

Она горячая. Бурная. Живая.

Её пышная грудь в вырезе платья прямо передо мной…

Лея толкает меня.

Вырывается.

Пытается пнуть.

Она сильная.

Страстная.

Её глаза горят, а губы шепчут:

– Рома, отпусти…

– Это «нет»? – спрашиваю хрипло.

– Это «да»!

Её родинка передо мной.

Её роскошные губы.

Которые я сминаю яростным поцелуем…