Глава 43. Правда, о которой я забыла

Я ждала, что Ярослав явится ко мне с Маркизой. Устроит скандал, пристыдит и потребует того, чтобы я, наконец, взяла на себя ответственность за собаку, которую я спасла.

Потребует быть взрослой, и вновь эмоционально хотя бы на час станет опять моим. Пусть и через негативную подпитку. Через злость.

Но… он не пришел.

И даже не позвонил.

С его стороны воцарилась равнодушная тишина.

Видимо, Маркиза и мое решение скинуть ее на собачий приют без попыток найти решение, как быть со спасенной собакой, его окончательно от меня отвернули.

Это неудивительно.

Мое решение бросить Маркизу — стало апогеем моего тупого женского инфантилизма, которое знает только обиду, капризы и манипуляции.

Я хочу быть сильной, но не тяну эту роль, потому что всю жизнь ничего сама не решала. Всегда скидывала ответственность на других — на подруг, на Яра, а потом на детей и маскировала все это под добротой и слабостью.

И даже сейчас, когда я пришла к здравой оценке моей жизни, моего брака, моего родительства и моей личности, я не хочу ничего делать.

Потому что… а какой смысл?

Ради чего?

У Яра другая беременная женщина и собака. Его в моей жизни больше нет. Я все довела до того, что у него ко мне даже искорки уважения не осталось.

Никакого сожаления.

Я его убедила, что со мной у него не было будущего, ведь я перестала быть женой. Я в конце нашего брака обратилась в какую-то жалкую нерешительную престарелую размазню.

Ею и останусь.

Нас таких много.

Видимо, с возрастом что-то ломается в женщинах, и их очаровательная слабость обращается в раздражительную беспомощность. Доброта становится тоскливым нытьем. Забота проходит жуткую метаморфозу в липкую назойливость.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — говорю я Васе, которая сидит уже минут десять молча и чего-то от меня ждет, — и мальчиков забирай. Я не хочу с ними сегодня возиться.

— Вот как?

— Да, вот такая я плохая бабушка, — разворачиваюсь к дочери и отбрасываю в сторону полотенце, — вот такая плохая мать. Плохая жена! — повышаю голос. — И не надо ко мне приходить и проверять меня, как я тут! Контролировать!

— Да никто тебя не контролирует, — Вася смотрит на меня исподлобья. — И пацанов я привезла не для контроля. Зачем ты опять все выворачиваешь, мам?

— Это не дом, а какой-то проходной двор! И всем что-то от меня надо!

Я выгоняю дочь и внуков.

Я очаровательна.

Я как зверь, который сама себе отгрызает здоровую лапу. Ему больно, страшно, но остановиться он не может.

Вот и я не могу остановиться, будто если у меня не будет Яра, то больше никто не нужен. Ни дети, ни внуки.

— Мам, поехали домой, если бабушке мы мешаем, — на пороге кухни появляется старший внук Коля.

Он все слышал.

Горько на корне языка. Что же я творю? Какого черта я не могу заткнуться? Зачем я отталкиваю всех от себя?

— Да, отвези их к Эллочке! Это их новая бабушка!

Лицо Коли мрачнеет, и в нем я вижу тень Ярослава. Того Ярослава, который разочарован во мне.

— Мам…

— Возьми брата и поиграйте на заднем дворе, — строго и жестко говорит Вася, и в ней я тоже слышу Яра, но того, Яра который умеет решать проблемы. — В темпе, Коля.

— Но мам…

— Я повторять не буду.

— Да блин… — Коля кидает сердитый беглый взгляд на меня и уходит.

— А ты сама меня, что, не слышала? — спрашиваю я. — Я на этих выходных хочу побыть одна! Не надо на меня скидывать на меня своих детей!

— Ты зачем это делаешь, мам? — Вася хмурится. — Уж пацанов ты моих любишь. Я поэтому их привезла.

— Чего вы все от меня хотите?!

— А ты сама чего хочешь?! — Васька тоже повышает голос до приказного крика. — Может, тебе на этот вопрос ответить, для начала?!

— Я хочу, чтобы вы свалили из моего дома!

— О! — Вася встает. — Да я могу тебе это устроить! Могу забрать пацанов, больше их не привозить и сама перестану приезжать!

Если она так сделает, то все будет только хуже. Я требую, чтобы от меня все отстали, но если это произойдет, то я обвиню мою семью в эгоизме, жестокости и неблагодарности.

Яр от меня отстал, и что в итоге? Я счастлива? Я спокойна? Я удовлетворена?

Нет! Меня всю на части разрывает.

— Ты ведешь себя как подросток, мама! — голос Васьки вновь становится тихим и напряженным. — И я уже не знаю, как быть с тобой! Можно было попросить, чтобы ты к психологу сходила… я нашла контакты…

— Да как ты смеешь такое предлагать?! — меня оглушает мой собственный визг. — Ты совсем охамела?!

— Вот об этом я и говорю, мама! Тебе все не так и не эдак! Что бы мы ни предложили, тебе все не нравится! Истерика за истерикой! Капризы за капризами! Ты утомляешь, мама!

Меня трясет, и я готова схватить сковороду с горячим маслом и запустить ею в Василису, но когда я уже тяну руку за оружием, то на долю секунды моя истерика прерывается, и я вновь чувствую в Василисе дочку.

Мою дочку, в глазах которой горит беспокойство. Да, она разозлилась, но вместе с этим она пытается пробиться ко мне.

В горле першит, грудь сдавливает.

Я позволила себе увидеть в дочери врага. Врага, которого я выгоняю из дома.

Мать не имеет права выгонять родного ребенка, как бы ни жрали обида и гнев. Вот оно мое дно.

Не Яр, не брошенная собака, а крики, чтобы моя дочка, которую я кормила грудью, проваливала из дома. Нашего дома, где она должна чувствовать себя в уюте и безопасности.

— Я… я… — перехожу на растерянный шепот, — Вася…

— Мам?

— Вася, я… — и, наконец, из меня все же вырывается та правда, о которой я забыла. Вырывается из легких с выдохом, с котором я выпускаю из себя весь воздух, — я тебя люблю…