Глава 45. Мысль

— Нельзя, — ставлю миску с кусками мяса, сырым яйцом и нарезанными овощами на пол. — Терпи.

Маркиза в нескольких шагах от меня рычит, но не кидается, потому что знает: получит по своей наглой морде жестко и бескомпромиссно.

Жалеть не буду.

Если цапнет, то отправится на тот свет.

Удивительно, как животные чувствуют человека. Была бы во мне к этой псине жалость, то она точно бы попыталась установить свои порядки.

Но мне ее не жаль, и, похоже, для собаки это благо.

Только так я могу дисциплинировать ее, социализировать и воспитать.

Я выдерживаю около минуты, после отступаю от миски с мясом и разрешаю:

— Можно.

Неожиданно она бьет хвостом по кафелю и только потом, настороженно поглядывая на меня, подкрадывается к миске.

Мне Маркизу не жаль, но я не хочу, чтобы она вновь оказалась на улице. Или умерла. Или опять попала под машину.

Мне Маркизу не жаль, но я не позволю ей оказаться в приюте, хотя во мне никогда не было беспокойства за бездомных собак.

Я всегда поддерживал идею, что их надо отстреливать и травить, а сейчас кормлю зубастого теленка отборной говяжьей вырезкой и планирую купить новый ошейник, потому что Маркиза стала домашней собакой, и все должно быть по правилам.

Задумываюсь.

А ведь в правилах моей жизни было то, что я никогда и ни за что не заведу собаку. Ни при каких обстоятельствах.

Но теперь у меня есть Маркиза.

И чья эта вина?

Лера меняет мои правила жизни.

Эта женщина всегда подводит меня к тому, что я меняюсь. Меняю взгляды, меняю принципы, меняю саму жизнь, ведь она знает лучше.

И сейчас опять я изменил сам себе, когда на волне гнева на ее слабость, безответственность и капризы, забрал Маркизу.

Ведь кто, если не я?

Какого, блин, черта?

Я не любил собак. Я их боялся.

И Маркиза, знаете ли, не милая болонка с глазками-пуговками. Это огромная псина с большими клыками, злобным рыком и пастью, которая может разгрызть берцовую кость, и я ее забрал.

Без сомнений.

Забрал, потому что… потому что ей не место в приюте. Потому что если я спас чью-то жизнь, то я не брошу эту жизнь на жестокий произвол.

Так поступают… хорошие люди.

А я не хороший, пусть Лера всегда говорила обратное.

— Ты хороший, — шептала она и гладила меня по руке, — злой, но хороший. Рычишь, но хороший же, — заглядывала в глаза и улыбалась, — я это сразу поняла.

Стискиваю зубы. Почему-то в груди давит от этого блеклого видения из прошлого, а Макриза, будто учуяв мое воспоминание, поднимает морду на меня.

Напряженно навострив уши, облизывается.

Я опять поступил правильно из-за нее. Ее слабость толкнула меня к тому, чтобы я изменился.

Изменился глубоко внутри. В сердце, в душе.

Я кормлю страшную лохматую собаку, которая, кажется, чует мои мысли, потому что настороженно помахивает хвостом.

Я мог плюнуть на решение Леры оставить собаку в приюте, потому что это не моя проблема, но я поступил, как человек, в котором есть сочувствие к живому созданию.

Я не знал, что оно у меня есть, а Лера открыла мне его, и я растерян.

Не жалость, а именно сочувствие. Это разные вещи.

Жалость — для меня липкое и противное чувство, которое сопряжено с уничижением и отвращением к слабости, а сочувствие видит ценность того, кто встретился на пути.

Лера опять показала мне, что во мне есть не только злость на этот мир, который однажды столкнул с агрессивной собакой.

Есть что-то еще.

Что-то, что не позволило оставить другую собаку без хозяина. Что-то, что подавило во мне многолетний страх перед зубами и рыком.

И ни у кого больше нет такой власти надо мной, как у Леры. Даже после развода, после разочарования в браке, после дикой усталости и раздражения, ей удалось опять раскрыть во мне новую часть сердца.

— Ешь, — мрачно говорю Маркизе.

Она клонит голову набок и опять машет хвостом.

— Ешь, — повторяю я. — Или я заберу твой ужин. Я тут с тобой возиться не буду, а уговаривать тем более.

Это Лера любила собак.

Это она видела в них теплую, уютную преданность, но не я, а теперь на моей кухне стоит Маркиза, и я понимаю, что эту собаку не брошу.

Теперь она часть моей жизни, и всему виной Лера.

— Я знаю, ты хороший, — звучит ее голос в мыслях.

Я устало сажусь на пол, приваливаюсь спиной к дверцам нижних кухонных шкафчиков, запрокидываю голову и со вздохом закрываю глаза.

Леры нет рядом, но с мыслями о ней я меняюсь.

Цокают когти о плитку, затем я слышу глухой предупреждающий рык в ухо, а после тяжелая морда опускается мне на бедро.

Печальный собачий вздох.

— Не подлизывайся, — мрачно отвечаю я. — Я все равно собак не люблю.

Но я, похоже, всю жизнь в себе лгал, ведь я поверил тому детскому ужасу и боли с кровью, а Лера избавила меня от этого страха.

— Яр, — раздается за дверью голос Эллы, — ты ее покормил?

Маркиза рычит, и я кладу на ее голову руку, успокаивая ее гнев.

— Яр? Я все еще жду тебя. Ты идешь спать?

Делаю вдох и выдох, и в голове проскальзывает острая, как стальная игла, мысль:

“Элла тут лишняя”.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍