Глава 46. Я не смогу
— Теперь у него еще и собака, — отчаянно всхлипываю я, — а у меня?
Васька сидит рядом на диване и напряженно молчит.
Я бессовестно выплеснула на нее тоску о Ярославе и слезы. Опять показала себя слабой и никчемной, но почему-то в этот раз дочка не высказывает мне презрительного высокомерия и жизни не учит.
Почему?
Потому что в этот раз я открыла ей не надоевшую всем обиду и истерику, а женское горе по утрате любимого мужчины? А еще растерянность?
И ту слабость, которая рождается не из капризов, а из любви к человеку?
Я слабая, потому что любила и люблю Яра, а не потому, что не могу сама поговорить с курьером о доставке дорогущих салфеток к ужину.
Я слабая, потому что я скучаю по его улыбке и хриплому голосу, который обещает, что все будет хорошо.
Я слабая, потому что хочу его объятий, в которых безопасно и уютно, и эта слабость знакома и Васе.
Она о любви и о заботе, которую мы с Яром исковеркали в какую-то противную пародию, в которой забыли, кто мы друг для друга.
Мы сломались.
Мы потерялись.
Мы извратились. Стали чудовищами друг для друга. Стали чужими людьми, в которых больше не видели любви, красоты, заботы и теплоты.
Я стала для Яра обязанностью, а не любимой девочкой, в глаза которой он заглядывал со слепым обожанием.
Я позволила этому случиться. Легко любить и быть любимой, когда ты молодая. В тебе много уверенности, силы и энергии, а возраст все это забирает, и приходит страх… страх того, что настоящая любовь осталась в прошлом.
Каждым моим капризом, каждой глупой просьбой по пустякам, каждым надоедливым звонком я получала подтверждение, что Яр меня любит.
Я довела эту игру абсурда, и сама забыла, чего ждала, когда просила Яра посреди совещания по пути домой купить к ужину соевого соуса.
Я хотела каждый раз подтверждения его любви, которая была жива и спустя десятилетия, но в итоге подвела его к тому, что он наполнился раздражением ко мне.
А наши дети? Я в последние годы была для них долгом и тяготой.
Маленьких зависимых от тебя детей легкой любить. Легко о них заботиться. Легко быть той, в ком нуждаются и кого боятся потерять.
Но дети выросли, а я… не поняла, как теперь их любить. Как теперь быть для них мамой. Сопли вытирать не надо. Колыбельные петь не надо. Оценки проверять не надо.
Я хотела вернуть под свое крыло через истерики, через бесконечные требования, слезы и обиды и… отвернула от себя.
— Мам, ну, я могу поговорить с папой, чтобы он собаку тебе вернул, — тихо предлагает Вася.
— Да я не об этом же, — закрываю глаза, и по щекам текут слезы.
— Я знаю, — вздыхает Вася, — знаю.
Она находит мою руку и сжимает ладонь.
Я знала, как жить и как любить, когда была молодость, когда дети капризничали и боялись бабайку. Когда муж со смехом подхватывал Виталика и Ваську на руки, а они верещали:
— А маму сможешь еще поднять? Сможешь?
И я прыгала ему на спину:
— Конечно, может!
Но дети выросли, сами стали родителями, а мы с Яром остались один на один. С морщинками, сединой в волосах и воспоминаниями.
— Я люблю твоего папу.
Вот еще признание.
И сейчас нет во мне обиды, ревности, злости, ярости и желания плакать.
Это констатация факта.
— Люблю, но не так, как любила раньше, — поясняю я. — Я его раньше любила с надеждой, теплом, со светом… А сейчас… Сейчас с отчаянием и страхом… Я и вас с Виталиком также люблю… С отчаянием и страхом… Я не нужна вам…
Я и раньше это говорила, что не нужна детям, но тогда в моих словах было много гнева и требовательности, а сейчас я признаюсь в том, что в моей душе дыра. В том, что я потеряла своих сладких малышей, которые рисовали мне милые открытки на восьмое марта.
— Мам, да что ты такое говоришь? — сипло шепчет Вася, и ее голос вздрагивает, — нужна…
— Это я так чувствую, — закусываю губы. Делаю вдох. — Все изменилось, Вася, а я… не знала, как жить, когда дома только я и папа, которого я тоже могла потерять, как и вас… и потеряла…
Накрываю лицо ладонью:
— Я боюсь жить дальше. Я не знаю, как жить дальше. Мозги, может, знают, а сердце — нет, а я всегда жила сердцем.
— Мам, ты нам нужна, — Вася пытается неуклюже притянуть меня к себе, но я уворачиваюсь. — Мам…
Я сдаюсь.
Я реву в ее плечо, и она тоже не выдерживает. Громко всхлипывает, и вся вздрагивает:
— Мам, я тоже скучаю по тому, когда я была маленькая… Когда ты сказки нам читала, когда я с папой в прятки играла…
— Я не знаю, как вас любить теперь…
— Мам, мы тоже не знаем, как тебя сейчас любить… — отстраняется и заглядывает в глаза, — не знаем, мам… и от этого нам плохо… и мне, и Виталику… раньше было проще, да, а теперь… будто только вина и никакой любви… Это так страшно, мам. Я же помню как оно было раньше.
Я отвожу взгляд, обнимаю себя за плечи и шепчу:
— Я не знаю, как дальше быть… Просто не знаю…
— Может, поговоришь с отцом? — Вася тоже переходит на шепот. — Как и со мной сейчас. Просто поговорить, мам.
— Я не смогу, — качаю головой и зажмуриваюсь. — Нет, не смогу… Просто не смогу…