Глава 47. Не позволю

Почему я раньше не думала о том, что рожать от Яра опасно?

Он ведь из тех мужчин, которые детей у жен при разводе забирают и не позволяет манипулировать ребенком.

Если я сейчас не переступлю через свое возмущение, что он не считается с моим мнением, и серьезно взбрыкну, то он…

Сломает меня.

Либо вынудит быть рядом, потому что у ребенка должен быть отец и мать.

Либо жестоко выкинет меня из своей жизни и жизни нашего ребенка, потому что та, кто не принимает его решение и его тиранию, ему не нужна.

Боже мой…

И я ведь не могу сказать, что не знала, какой он человек. Какой мужчина.

Меня возбуждала его стальная властность, жесткость и даже жестокость, но… где были мои мозги?!

Неужели я, как и другие идиотки, решила, что мужика можно изменить? Перевоспитать? Ждала, что ради меня он станет пупсиком? Но пупсик мне не нужен был.

Я же хотела себе сильного, агрессивного и страшного самца, на которого остальные мужики смотрят с трясущимися коленками.

Но я не знала, каково это — жить с таким.

А Лера продержалась рядом с Яром больше тридцати лет. Они же со школы вместе, и ведь мужики в пятьдесят лет обычно мягче становятся, потому что сказывается возраст.

Если он в пятьдесят такой, то каким был в двадцать? Как Лера смогла вынести эту ярость, эту силу, эту жесткую волю, которая любого человека либо давит, либо ломает.

— Я не требую от тебя заботится о собаке, — заявляет Яр и сосредоточенно листает какие-то документы на планшете. — Это моя собака. Это моя проблема.

Поправляет очки на кончике носа, а за дверью спальни печально вздыхает Маркиза.

Я смотрю перед собой, крепко сжав край одеяла в пальцах.

Я внезапно понимаю, что если бы не Лера, то, вероятно, Яр или никогда не женился, или был тем, от кого сбегают женщины одна за другой. Или он бы по молодости влип в серьезную передрягу и погиб.

Но… на его пути встретилась Лера, которую я решила проучить, потому что ею восхищался мой муж.

Решила спустить на землю.

Решила ударить ее насмешкой.

Решила доказать мертвому мужу, что не такая уж она и идеальная, если уведу Яра. Увела и теперь боюсь пошевелиться рядом с тем, от кого еще неделю назад намокали трусики.

— Мне не нравится, что ты молчишь, — говорит Яр.

Нет, не говорит, а тихо цедит.

И ведь Лера не была забитой и испуганной мышью. Нет, не была. Да, мягкая, тихая, но она не боялась Ярослава и не видела в нем деспота.

Она же им крутила и вертела, как ей хотелось.

Немного заигралась в последние годы, но она его приручила. Как ей удалось?

Я знаю ответ.

Она его любила.

Он ее любил.

Это любовь позволила им создать семью, родить детей и так долго прожить друг с другом в крепком уютном браке, где он не жестокий урод, а сильный и властный хозяин дома. Где она не забитая, слабая и жалкая замухрышка, которая боится лишний раз открыть рот. Она рядом с Яром была доброй, но уверенной женщиной.

Они любили друг друга. Так любили, как многие люди не умеют, потому что такая любовь о полном слиянии душ, о двух половинках, что вместе создают одно целое.

— Что? — Яр откладывает планшет. — Что ты так смотришь?

Я не люблю его.

Сначала я его уважала за его хватку, за его силу в большом бизнесе, а потом хотела, но любить я его неспособна.

И что-то мне подсказывает: мало, кто может любить Ярослава. Желать, да. Бояться, да. Уважать, да, но любить, как любила Лера… нет.

Но и он меня не любит.

Я мастерски сыграла на его усталости от жены, которая начала чудить. Увлекла страстью, о которой она за столько лет в браке забыл, вскружила голову лживой легкостью, согрела близостью и…

Словила на пузо.

Жестокий и запрещенный прием.

Его дети выросли, а на рабочем столе стоят фотографии из прошлого. На одном снимке его дочери пять, а сын — совсем маленький, грудной. На другой Ваське всего годик, а на третьей — дети чуть постарше, но фотографий, где сын и дочь взрослые, нет.

Яр не понимал, что тоскует по тому времени, когда он был отцом малышей, но я поняла. Я поняла сразу, как только увидела фотографии, и я знала, что моя беременность добьет его, как и любого другого мужика в кризисе пятидесяти лет.

Они все в этом возрасте легкая добыча.

— Яр… — шепчу я и замолкаю.

— Что?

Он меня не любит, и никогда не полюбит, как Леру. Он может упрямо обманываться, но я, как женщина, четко осознаю: не полюбит.

И меня это неожиданно бесит.

Резко бьет наотмашь пощечиной, и я злюсь.

Яр без признаний, без слов, без откровенных разговоров доказывает мне, что мой мертвый муж был прав.

Лера — особенная женщина, и мне такой не быть.

Она не должна этого узнать. Нет. Я не позволю тому, чтобы Яр однажды заявился к ней и сказал ей то, что я сейчас в нем почувствовала. Его сожаление, его любовь к ней и то, что она была и будет для него особенной женщиной.

Да, вероятно, я опять поступаю опрометчиво, но мое женское эго не разрешает сдаваться. Не разрешает соглашаться с тем, что Лера необыкновенная и редкая женщина.

— Я постараюсь подружиться с Маркизой, — улыбаюсь я.

Это я раскусила, что Яр меня не любит, а он слишком упрямый, чтобы признать, что он был обманут. Что с ним сыграли в жестокую игру. Что он любит Леру, и я не позволю этому прозрению случиться.

Она останется брошенкой, которую разлюбили и о которой не тоскуют. От которой ушли к другой женщине.

— Извини, что я сегодня порычала на тебя, милый, — улыбаюсь. — Я немного приревновала тебя, но ты прав, что забрал собаку. Лера ее бросила, а с животными так нельзя.