Глава 48. Слезы меня раздражают
Я почувствовал неладное, когда узистка напряглась, вглядываясь в экран. Она очень долго изучала живот Эллы и молчала.
— Что там? — спросил я.
Мой вопрос прозвучал слишком громко и агрессивно. И глупо.
Что там?
Там ребенок. Мой ребенок.
И я ждал от узистки улыбок и того, что она покажет в экран пальцем:
— А вот наше сердечко.
Но ничего этого не было.
Было молчание и испуг в глазах после моего вопроса, а затем узистка отложила датчик УЗИ, торопливо сняла перчатки и вышла из кабинета:
— Одевайтесь, Элла, и возвращайтесь в кабинет вашего врача.
А дальше реальность смазывается. Элла что-то испуганно шепчет мне, ждет от меня объятий и обещаний, что все будет хорошо.
Но я знаю, что не будет.
Мне было достаточно одного взгляда узистки, чтобы понять: с моим ребенком все плохо, и она этого не скажет вслух, потому что боится меня и моей реакции.
И теперь, когда в кабинет заходит мрачный главврач, то у меня где-то в области желудка пробивает морозной болью.
— Что происходит? — сипит Элла.
Я чую ее страх. Он на вкус кислый и горький, а ладонь вспотела.
Главврач представляется по имени, но я его не запоминаю, а затем он тихо и отстраненно говорит о том, что у плода задержка внутриутробного развития, но это только начало его убийственной и жестокой речи.
Я теряюсь в его равнодушных терминах, но понимаю, что на УЗИ видны серьезные пороки развития плода.
Элла родит ребенка, который либо сразу погибнет, либо проживет совсем недолго. И это не ошибка.
— Кто виноват? — перебиваю я главврача, который переводит на меня немного удивленный взгляд.
Кто-то же должен быть виноват.
Ведь кто-то должен ответить за то, что мой ребенок обречен.
— Никто не виноват, — отвечает главврач. — Мне жаль, но такое случается.
А потом я вспоминаю слова, которые сказала Лера, когда встретила Эллу после разговора с моим адвокатом:
— Ты еще и залетела. В твои-то годы не боишься родить дауна? Или инвалида? Без ручек или ножек?
Без ручек и ножек.
Кабинет опять идет размытыми пятнами перед глазами, а горечь во рту усиливается. Я дышу тяжело. Хрипло. Спина потеет. А лицо обжигает жар.
Я уже думал над именем, а на днях под душем бубнил под нос одну из колыбельных, под которую засыпали Вася и Виталик.
Я гадал, кого мне ждать — мальчика или девочку, и с улыбкой вспоминал, какие детки маленькие после рождения.
Крохотные, беззащитные и беззубые.
— Воды, — главврач протягивает мне стакан, но я выбиваю его из рук.
Звон осколков, всхлипы Эллы, и тихий вопрос:
— Геннадий Арихипович, охрану позвать?
— Нет, не надо.
— Ты лжешь! — гаркаю я в размытое пятно в белом халате. — Вы все слепые идиоты! Вы ошибаетесь!
А в голове продолжает вибрировать насмешливый голос Леры: “Без ручек и ножек”.
— Понимаю, такую новость тяжело принять.
Я могу набить Гене в белом халате рожу. Могу его даже убить, но… он же не врет, и моя ярость покалечит его лишь за правду.
И эту правду Лера предвидела уже несколько месяцев назад. Предсказала.
Она будет рада.
Она посмеется надо мной и хмыкнет:
— Без ручек и ножек.
Тошнит.
Я готов выблевать из себя все внутренности вместе с сердцем. В висках пульсирует кровь, и затылок пробивает тупая боль.
— Мы, конечно, проведем дополнительные исследования, анализы…
— И что они дадут? — рычу я.
Мне кажется я умираю. Кажется, что смерть просачивается в мое тело с каждым новым вздохом отчаяния.
— Более конкретную картину, — отвечает Геннадий Архипович. — А также будут определены риски для будущей роженицы.
— А дальше-то…что? — повышаю я голос до баса. — Что, мать твою?! Говори уже!
— Будет рекомендован аборт по медицинским показаниям, — четко и отстраненно заявляет о приговоре для моего ребенка. — Я повторюсь, мне жаль говорить такое. Я вас оставлю наедине.
Оставляет меня и Эллу в пустом кабинете.
Время для меня замирает.
Или это я замираю во времени.
На несколько секунд я ничего не чувствую, а потом реальность обрушивается на меня через всхлипы Эллы и отчаянный шепот:
— Это нечестно… Нет… Я не верю…
В голове вновь звучит Лера:
— Не боишься родить дауна? Или инвалида? Без ручек или ножек?
Я сам не замечаю того, как переворачиваю рабочий стол. Я слышу лишь визг Эллы, грохот и мой рык, который прерывается на выдох с присвистом.
Я задыхаюсь.
Голову будто сдавливают в тисках.
Сердце будто лопнет при новом ударе.
— Ты родишь, — я медленно разворачиваюсь к бледной заплаканной Элле.
Я проговариваю каждый слог громко и твердо, но слышу себя словно со стороны.
— Яр… Ты же слышал врача… — по щекам Эллы катятся слезы.
Я делаю шаг к ней, наклоняюсь и вглядываюсь в глаза, полные ужаса:
— Не врач тут решает, а я, милая моя. Я, — я чувствую, как мое лицо растягивается в оскале. — И ты слушаешь не врача, а меня.
— Яр…
Я бы хотел быть другим, но я не могу. Когда мне больно и страшно, я уничтожаю тех, кто рядом.
Так мне проще. Только так боль отступает.
— Ты родишь, — повторяю я. — Я так решил, — смахиваю слезы с ее щек и прищуриваюсь, — я не люблю истерики, Элла. Они меня раздражают. Ты же это знаешь.