Глава 53. Мне страшно за тебя

Сижу в кресле, закинув ноги в пушистых тапочках на журнальный столик. В гостиной царит уютный полумрак, который с каждым выдохом Яра все больше и больше пропитывает спиртовыми парами.

Сколько же он выпил?

У меня даже глаза слезятся.

Яр не спит.

Молчит и тяжело дышит, а на его груди покоится морда Маркизы.

Я сейчас испытываю широкий спектр эмоций от злости до родного сочувствия к Ярославу, который сейчас очень нежно, пусть и неловко, треплет ухо Маркизы.

— Яр.

Молчит.

— Тебе утром самому будет стыдно…

— Мне никогда не бывает стыдно, — неожиданно признается он и опять мрачно замолкает.

Ну, для меня это не новость. Стыд - очень сложная эмоция, и у тех мужчин, которые пугают других силой и властью, он атрофирован.

Стыд не помогает вести дела.

Стыд не помогает ворочать деньгами и заключать серьезные контракты с хищниками.

Стыд не помогает давить конкурентов и добиваться выгоды от партнеров.

Стыд чаще всего мешает мужчинам подниматься на вершину.

И чем меньше в мужчине сложных чувств, тем он успешнее и богаче. Это закон нашего мира.

И что-то мне подсказывает, Яр теперь станет еще богаче и успешнее, чем был со мной.

Брак со мной его сдерживал.

— Яр, что случилось?

Я должна задать этот вопрос.

Я прекрасно понимаю, что он пришел ко мне не потому, что очень соскучился. Его привело ко мне отчаяние.

Я его чувствую в тяжелом молчании и в каждом выдохе Яра.

— Ты пришел молчать?

Даже тогда, когда мы были вместе и когда нас связывала любовь, его было тяжело разговорить, а сейчас, вероятно, не стоит даже ждать от Ярослава ответа.

— Ты будешь рада услышать, — он все же отвечает через несколько минут, — что с ним все плохо.

Его тембр вибрирует хрипотцой бессильной ярости, и я пугаюсь.

— С кем?

— С моим ребенком, — отвечает он, глядя в потолок, и опять замолкает.

До костей холодом пробирает, и я вспоминаю свои слова, которые я сказала Элле при встрече после разговора с адвокатом.

Начинает подташнивать.

По моим расчетам, Элла была на пятом месяце. Может, чуток меньше, но срок уже был достаточно серьезный.

Мои страшные пожелания сбылись?

— На сколько… плохо…

В молчании Яра тяжело дышать. Грудь сдавливает, желудок колет, а легкие будто застыли.

— Его по частям вытащили сегодня.

Я правда не могу сделать ни вдох, ни выдох. Холодно. Скидываю ноги со столика и подбираю их под себя. Кутаюсь в халат поглубже.

— Нет, они не врали о патологиях… — отвечает Яр. — Неразвитые конечности, органы, череп…

Маркиза лижет лицо Яра, почуяв его отчаянную тьму в душе и сердце, а у меня тошнота поднимает к корню языка.

Меня сейчас вырвет.

— Он бы не выжил, — голос Яра становится еще тише, — но он если и должен был умереть, то на моих руках, а не так… не так, что его кусками вытащили…

Его шепот переходит на рык. Прижимает кулаки ко лбу:

— Вытащили по кусками, а она позволила…

Так.

Я внимательно вслушиваюсь в пьяную исповедь Ярослава и пытаюсь

Яр был готов к рождению больногоребенка

— Если бы я знал, то запер ее… — скрипит зубами Яр в бешенстве, — приставил бы охрану… Он должен был умереть на моих руках… так правильно… если бы ему было суждено прожить час, то он бы прожил час…

Маркиза взволнованно лезет Яру под руки, прижимает морду к его щеке, яростно бьет хвостом по дивану.

— Мне жаль, — едва могу выдавить из себя.

Зябко. Дрожь в теле царапает кости холодом и мне не согреться.

— Это твой триумф.

Я от его тихих обвинений теряю власть над словами и мыслями. Я только открываю рот и замираю в звенящей тишине.

— На пол, Маркиза, — Яр неуклюже, но не со злом спихивает собаку на ковер.

Та обиженно вздыхает, ложится и кладет расстроенную морду между лап.

— Наверное, я поэтому и пришел, — Яр садится, чтобы видеть мое лицо, — за твоей насмешкой. Затем, чтобы ты… насладилась моментом моего ничтожества.

Я так и молчу и не шевелюсь.

Я застыла в полумраке каменной холодной статуей.

— Я видел эти кровавые куски, Лера, — говорит он. — И голову… Маленькую, сплющенную…

— Прекрати… — едва слышно отзываюсь я.

— Элла потребовала, чтобы его после все этого сохранили для меня, — не моргает.

— Что? — глотку схватывает спазм.

— И самое страшное во всем этом, Лера, это то, что… — Яр делает паузу, чтобы сглотнуть, — я понимаю, зачем она это сделала. Ее понимаю. У меня нет вопросов, почему она так поступила. Я понимаю ее, — усмехается, — а тебя — нет, не понимал. Я понял решение Эллы, а твои слезы — нет…

— Но те слова, что я сказала…

— Были мне понятны, — медленно кивает он, — но… они пришли к тебе тогда, когда ушли слезы.

У меня руки дрожат, и я их прячу в подмышках. Не могу моргнуть.

— Почему ты не смеешься надо мной, Лера?

— Я не хочу смеяться, — сипло отвечаю я, — мне страшно за тебя…

— Тогда пожалей, — он щурится, — пожалей меня, какой я несчастный. Сейчас я должен получить либо насмешку, либо жалость. Ту жалость, от которой тошнит и выворачивает.

— Но ни того, ни другого я не чувствую, — дрожь в руках перекидывается на плечи. Они сильно вздрагивают. — Ни насмешки, ни жалости, Яр. Мне страшно. Я сейчас чувствую лишь страх за то, что тебя ждет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍