Глава 54. Зачем...

Я был рядом с Лерой больше тридцати лет со школы. Она согревала меня, любила. Я тянулся к ней, был готов умереть ради нее, жаждал ее объятий, тихого голоса и мягкого теплого уюта, в котором я забывался.

Но я ее не понимал.

И не понимаю.

И не пойму.

Потому что ее чувства мне неведомы, и я не способен их испытывать.

Я понимаю злость, ярость, месть, высокомерие, агрессию, черную обиду… Да я и любить мог только через чувство собственничества и открытой враждебности к чужим: кто полезет в мою семью, того разорву на части.

Я могу поглощать тепло, уют, нежность, но сам не способен на это. Меня этому учила Лера.

А я учился и не понимал. Я хотел ею обладать, но не понимал. Я хотел быть рядом, но не понимал.

Потому что я был другим.

Я не понимаю элементарных вещей. Я знаю, что люди грустят, но что такое грусть? Что такое, мать вашу, грустить?

А плакать?

Моя покойная мать говорила, что я даже в младенчестве не плакал. Только зло кряхтел.

Даже тогда, когда меня покусала собака, я не плакала. Только кричал, потому что было больно и страшно, но слез не было.

Боль и страх знаю, а грусть нет.

Видимо, грусть что-то про светлое и ту боль, которая излечивает и очищает сердце.

Я умею раздражаться, но о печали ничего не знаю.

Вот Лера знает, судя по ее взгляду, который сейчас направлен на меня.

Это не отвращение, не жалость, не злость… и мне не нравится этот взгляд. Я хочу закричать, чтобы она на меня так не смотрела, чтобы подобрала нюни, но это не нюни…

Она смотрит слишком глубоко.

Вот оно ярость, гнев, презрение, липкая жалость касаются тебя лишь поверхностно. Они — лишь реакция на твою агрессию и грязь, а Лера отвечает мне тем взглядом, который уходит под мой пьяный раж.

Уходит в сердце.

И мне дышать тяжело.

Поэтому я ее затыкал, когда она плакала после моих слов, что я ухожу. Поэтому я требовал, чтобы она взяла себя в руки.

Я хотел, чтобы она лишь злилась и ненавидела меня, потому что тогда бы ее взгляды били лишь по касательной. Тогда бы она видела во мне лишь того, кого можно холодно презирать, а презрение мне понятно и оно не тревожит ничего в груди.

Не царапает.

Не режет.

— Признай, что я жалок, — требую я.

— Это не так, — она качает головой.

Я должен услышать от нее то, что ей говорил я. Она должна посмеяться, унизить меня, плюнуть злобой и злорадством, и тогда… тогда я смогу уйти.

Потому что я вновь буду полон черных чувств. Во мне вспыхнет ненависть, которая позволит мне по утрам просыпаться без странного скребущего чувства в груди.

Я хочу вновь разочароваться в Лере.

Вот зачем я пришел.

Она должна исцелить меня гневом. Я хочу задавить в сердце того червячка, который сейчас прогрызает тонкие ходы боли.

— Но я жалок, — клокочу я, — и получил то, что заслужил.

— Я так не считаю.

— О, прекрати быть все понимающим ангелочком! — рявкаю я, и от моего голоса дрожит люстра. Я встаю и пошатываюсь. — Прекрати быть добренькой размазней!

С Эллой мне было понятно.

После Леры я рядом с ней расслаблялся, и мне не надо было соответствовать завышенным ожиданиям, к которым я годами тянулся.

Я должен был быть хорошим.

Добрым.

Сдержанным.

Заботливым.

Внимательным.

Сочувствующим.

А я ведь не такой. Совсем не такой, и я хочу вернуться к своим заводским настройкам, в которых не предусмотрено любви, привязанностей и сожалений.

Если Лера ответит мне злорадством, то эти кровавые ошметки перестанут быть для меня ребенком, а будут лишь мертвой плотью.

И Эллу с ее сыном я уничтожу лишь потому, что они меня ослушались и выставили дураком, а после наказания я продолжу жить дальше.

И Лера останется лишь бывшей женой, к которой у меня не будет ничего кроме раздражения и гадливости.

Да, только так я смогу жить дальше.

Будет, легко, просто и понятно.

— Ну, что поделать, — Лера слабо улыбается без обиды и возмущения, — вот такая я размазня.

— Заткнись! — гаркаю я и прижимаю вспотевшие ладони к вискам.

Я хочу, чтобы она меня обняла.

Это желание выныривает из глубин груди и сдавливает легкие и сердца.

Хочу почувствовать успокаивающее тепло ее тела, выдохи на шее и то ощущение безопасности, которое защищает не от физической опасности, а от… одиночества.

Но тогда опять все станет сложно и непонятно.

Ласка Леры не освободит меня, не подарит холодный разум, и меня будут ждать бессонные ночи.

— Яр…

— Я сказал тебе заткнуться, — глухо отвечаю я. — Это так сложно? Так сложно Лера?!

Я хочу быть свободным.

Я не хочу быть человеком.

Я ведь не был им рожден. Я калечный. Моя душа и сердце должны быть пустыми без всех этих глупых желаний быть отцом, мужем. Я не должен видеть ценность в семье, любви, которую я до сих пор не понимаю, как понимают ее другие люди.

Я устал.

— Презирай меня! Где твоя радость, Лера? Где твоя ненависть?! Ты ведь этого ждала?!

— Нет. Не этого.

Меня с головой захлестывает бешенство. Я теряю контроль.

Нет, у меня никогда не было над Лерой контроля. Она была со мной не потому, что я ее контролировал. Не контроль нас связывал.

С контролем, властью, приказами все просто. Все понятно.

Я делаю шаг в сторону Леры:

— Ты меня достала…

Но я пьян. Я теряю равновесие и заваливаюсь вперед. Лера ойкает, растерянно округлив глаза, вскакивает на ноги и кидается ко мне:

— Яр, ты падаешь! Падаешь!

Она не позволяет мне рухнуть на пол. Она обнимает меня, немного подается вперед, чтобы вернуть меня в прямое положение, и я чувствую… чувствую ее. Мир останавливается, и шепчу:

— Зачем…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍