Глава 56. Я рядом

— Пошли, Маркиза, — слабой рукой провожу по собачьей голове.

Влажный язык касается моих пальцев, а затем мокрый холодный нос чихает в ладонь. Черепушка гудит, в горле пересохло, и прошлая ночь для меня — мешанина криков, злости и безысходности.

В глазах щиплет, будто их потерли мелкой солью.

Вспоминаю свой вой в живот Леры и ее мокрый халат. Мокрый от моих слез.

Я оглядываюсь на дом, в котором я был годами сильным и суровым хозяином. В груди опять давит, и на глубоком хриплом выдохе выпускаю весь воздух из легких.

Я был хозяином этого дома в прошлом, а теперь — я гость, который выбил калитку, которая сейчас печально поскрипывает от ударов ветра.

Мутит.

А в груди — какая-то пустота, будто я ночью сам себя выпотрошил и грудь набил соломой.

Я ничего не чувствую, хотя вот только недавно хотел умереть.

Даже злость меня оставила.

Маркиза скулит и тоже оглядывается на дом, а потом в ожидании смотрит на меня.

— Идем, — выхожу за калитку, — мы должны идти.

Маркиза печально вздыхает и ворчит.

Я знаю, я должен сейчас уйти.

Ночью к Лере меня привела слабость и алкоголь, который отключил контроль. Не зря я не уважал все эти попойки.

Шагаю по улице медленно и тяжело. Жажда нарастает, и я через боль сглатываю. Рядом мелкой рысцой бежит Маркиза. Чувствует мой взгляд, поднимает морду.

Одна псина хотела меня сожрать, а другая последует за мной даже в Ад.

— Ой не подлизывайся, — огрызаюсь я и смотрю перед собой. — Не строй мне тут глазки. Ты все равно страшная, Маркиза.

Вот оно какое похмелье.

Тяжесть в теле, боль в голове, пустота в сердце. И сухая острая жажда.

— Папа, блин! — раздается за спиной возмущенный голос сына за спиной.

Останавливаюсь. Кроме возмущения я расслышал еще и растерянность с неловкостью.

— Куда идешь? — спрашивает голос дочки. — И, пап, за такой шлейф летит… Ты такой вонючий. Как бомж.

Я усмехаюсь.

Вася в своем репертуаре. Ее правда всегда грубая и прямая.

— Да где ты успела нанюхаться бомжей, Вась? — негодует Виталий. — Ты иногда меня пугаешь.

— Только иногда?

Маркиза оглядывается. Внимательно вслушивается в спор, и потом коротко и глухой гавкает.

Вася взвизгивает, прячется за братом и рявкает:

— Папа, она меня пугает! Почему она такая страшная! Господи!

— Ну, хоть кто-то тебя пугает, — хмыкает Виталий.

Почему они не остались с Лерой.

Они должны быть сейчас с матерью. Она печет на завтрак сладкие булочки с корицей. Я уловил их запах сквозь сон.

Булочки с корицей были у нас по четвергам.

Мягкие, теплые и воздушные. Я их жестоко рвал на две части, смазывал сливочным маслом и безжалостно отправлял в рот, а после запивал кофе.

Булочки тоже остались в прошлом.

Я сам отказался от них.

— Пап, — Вася переходит на шепот и, опасливо поглядывая на Маркизу, подкрадывается ко мне. — Вот, держи.

Протягивает мне бутылку с водой, в которой бултыхаются лимонные долги и листики мяты.

Я непроизвольно сглатываю.

Я сейчас сдохну от жажды, поэтому выхватываю бутылку, откручиваю крышку и жадно присасываюсь к широкому горлышку.

Самая вкусная вода в моей жизни. Божественная влага смачивает мою глотку, и в голове начинает проясняться.

Жую лимонную дольку и возвращаю бутылку Ваське:

— Спасибо.

— Это маме спасибо. Это она нам сунула бутылку с водой. Для тебя.

Меня словно наотмашь бьют по затылку, и я даже отворачиваюсь от дочери. Дыхание становится прерывистым и учащенным.

— Ну, можешь, конечно, обратно выблевать, — хмыкает Васька и прячет бутылку в сумку.

— Вась, — недовольно вздыхает Виталий. — Вот сейчас можно было просто промолчать. Не видишь, ему плохо?

— А нефиг так нажираться, — самодовольно хмыкает моя дочь, в которой я сейчас узнаю мою грубость и снисхождение. — Даже думать не хочу, какой концерт ты устроил ночью маме.

— Да я особо ничего… не помню…

Маркиза приподнимается на задних лапах, чтобы неожиданно лизнуть мое лицо.

— Маркиза, фу… — отшатываюсь теряю равновесие.

Я все еще пьян.

Я заваливаюсь назад, и меня на ногах удерживают Виталий и Васька.

— Поймал, — говорит мой сын и потом через паузу в секунду бубнит, — запашок от тебя, пап, конечно, тот еще.

— Стоишь? — обеспокоенно спрашивает с другой стороны Василиса под моей рукой. — Папа?

А я не могу ответить, потому что в глотке у меня будто застрял горячий камень. И глаза щиплет сильнее.

В прошлом это я ловил сына и дочь со смехом, когда они учились ходить и падали с круглыми удивленными глазами, а сейчас они не дают мне упасть.

— Папа?

— Пап.

— Я в порядке, — зло отвечаю я и неуклюже отталкиваю детей. Шагаю вперед. — Возвращайтесь к маме.

В груди было пусто, а рядом с детьми ее опять сдавливает изнутри. Они напоминают о прошлом.

О том, чего не вернуть.

О том, что они выросли и что у меня остались только фотографии из их детства.

О том, что мы все изменились, а мне эти перемены не нравятся.

— Да вы задолбали нас футболить друг к другу! — цыкает Васька. — И еще толкаешься! Обалдел?!

— Я сказал, — разворачиваюсь к сыну и дочери и вскидываю руку в сторону родного дома, в котором больше нет мне места, — вернулись к матери! А я в порядке! Не надо мне сейчас нервы мотать! Вы меня раздражаете!

— Так ты нас тоже, если что, бесишь, папа! — повышает голос Виталий.

— Офигеть, как бесишь, — соглашается Васька и скрещивает руки на груди.

— Вы должны… оставить меня… — тяжело дышу.

— Нет, не должны, — Виталий качает головой. — Мы маме обещали побыть с тобой. Хотя я… я бы лучше сейчас остался с мамой и с ее булочками с корицей. Я не завтракал. И все из-за тебя, блин.

Я бы тоже лучше бы остался с Лерой и ее булочками, но я от них отказался. Я отказался от нее. От нашего прошлого. От нашей семью. От нашего дома.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пап… — Вася хмурится, а затем делает ко мне несколько быстрых шагов, игнорируя рык Маркизы, и обнимает меня. — Я рядом.