Глава 57. Опять она

— Что ты так смотришь на меня? — Элла хмыкает. — Пришел закидать угрозами, попугать, добиться слез.

Я молчу.

Элла стоит у окна больничной палаты.

После ее фокуса с “волшебными” таблетками у нее открылось серьезное кровотечение, и эту мразь на несколько дней оставили в больничке.

Смотрю я на нее сейчас без ненависти.

Пугать угрозами не собираюсь.

А смысл?

Она та женщина, которая не знает страха, поэтому она так легко в своей работе шла на риски, без сомнений ворочала деньгами моей компании и никогда не боялась угроз со стороны моих конкурентов.

Вот такая она.

И мы с ней похожи.

Кроме страха, мы слабо понимаем, что такое любовь, настоящая душевная близость, сочувствие, дружба.

Поэтому мы успешные.

Мы с легкостью идем по головам, не испытываем стыда, много не думаем о чужих проблемах. Идем вперед, не оглядываясь, а если встретилось препятствие, то мы убираем его с пути.

Жестко и бескомпромиссно.

— А что ты молчишь? — не унимается Элла. — Давай начни обвинять меня и говорить, что ради меня ушел от Леры.

— Тут я бы попросил тебя быть поаккуратнее в выражениях, — я нарушаю свое молчание.

— Святая Лера, — Элла жестоко усмехается, — идеальная женщина, да? Ты уже забыл, как она тебя выбешивала? Опять ее обожаешь?

— Память у меня хорошая, Элла, — отвечаю спокойно. — А тебя прям волнует вопрос святости моей бывшей жены. Хочешь себе нимб и крылышки? — хмыкаю. — Не получится. Ты баба-чертила.

— А сам-то ты кто?

— Я тоже черт, — пожимаю плечами. — Я это знаю.

— Ой, как мило, — Элла строит бровки домиком и прижимает к щекам ладони, изображая умиление, — черт и ангелочек.

Элла завидует Лере.

А вот Лера никогда не завидовала Элле. Она восхищалась ее хваткой, аналитическим умом, сдержанность, но не завидовала.

— Мой муж хотел трахнуть твою Лерочку, — Элла цедит каждое слово, как яд. — Слюни до пола на нее пускал.

— Так в этом дело? — я недоуменно вскидываю бровь. — Уязвленное женское эго?

— И что у ангелочка в итоге осталось? — щерится в улыбке. — Идеальная женщина стала для мужа противной назойливой букашкой, которую раздавить жалко.

А мне нечего сказать в ответ.

Все так и было.

Да, память, у меня хорошая, и я помню ту брезгливость, которая расползалась в душе от слез Леры.

Помню то раздражение, когда она просила в чем-то ей помочь.

Прекрасно помню, но вместе с этим я после той пьяной ночи я помню и наше прошлое.

Я помню наш лимонный поцелуй. Я помню, как мне было уютно засыпать рядом с ней. Я помню, как тонул в ее глазах. Я помню, как она утыкалась мне в шею теплым носиком и улыбался.

Я помню ненависть и любовь к Лере.

Я помню восхищение и отвращение.

Я помню уютное тепло и отстраненный холод.

Я помню радость и злость.

Я помню светлую надежду и раздражение от каждого взгляда.

Я помню мой смех и крики.

Я помню мои признания и клятвы в любви и жестокие слова, что все ушло и что ничего в душе не осталось.

И мне с этим жить. Жить и помнить, как я уничтожал любимую женщину, как унижал ту, кого на руках носил, и как убивал страшными словами.

— От вас ничего не осталось, — Элла клонит голову, внимательно разглядывая меня, — ты такой же, как и я, Яр. И тебя, как и меня, не должны любить.

— Но меня любили.

— И чем ты оплатил? — Элла щурится. — Ты не имеешь права обвинять меня в чем-то, когда сам такой же.

— А я не обвиняю, — качаю головой. — Пару дней назад был готов тебя саму на части разорвать, а сейчас… не вижу смысла.

Для такой женщины, как Элла, мое равнодушие будет самым худшим ударом, потому что это признание ее ничтожества.

Я не вижу в ней ни врага, ни женщины.

Я вижу в ней себя, только женскую версию, и ко мне у меня нет ничего в душе.

— Теперь, как все тупые мужики, поползешь обратно к Лере? Это так предсказуемо.

Не имею я права ползти обратно к Лере.

Не имею права просить прощения.

Не имею права даже думать о том, что у нас есть какое-то будущее.

Она только пришла в себя. Она восстала. Она ожила.

А я… опять появлюсь в ее жизни, чтобы опять согреться, чтобы жрать ее булочки с корицей, чтобы меня любили, чтобы мне было тепло и сладко.

Чтобы меня опять утешили и защитили от внешнего мира и меня самого.

— Будешь теперь одиноким страдальцем? — Элла смеется. — Или, может, попробуем еще раз.

Меня от предложения Эллы всего передергивает, а она смеется.

— Ты жуткая женщина, — откровенно признаюсь я, — и ведь… это многое говорит обо мне. Я же на тебя повелся. Не на кого-нибудь еще, а на тебя.

— Ох уж эти мужские озарения, — фыркает и проходит к койке. Садится на край, не спуская взгляда с меня. — Жаль, я не успела отравить эту мерзкую псину.

— А она-то тебе что сделала?

— Для тебя я была ниже собаки, — Эла скалится в маньячной улыбке, — это меня обидело, Яр. И я не люблю, когда со мной не советуются. Когда не спрашивают, а нужна ли нам собака. Разве этого мало, что накормить ее крысиным ядом? Помнишь, как ты сам говорил, что этих псин надо травить?

— Помню, — киваю. — Я же говорю, я не жалуюсь на память.

— А что изменилось?

— Я спас Маркизу от смерти, — вздыхаю. — Вот что изменилось. Взял ее на руки, Элла. Почувствовал ее ужасный тошнотворный запах, ее тепло, биение сердца. Я почувствовал, что она живая. И я бы ее бросил, если бы не Лера.

— Опять Лера.

— Опять, да, — встаю с хлипкого стула и шагаю к двери. Сжимаю ручку и оглядываюсь, — я только через нее могу видеть и чувствовать этот мир. Понимать его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍