Глава 59. Тебя нельзя

Я хочу знать, что сегодня Лера приготовит на ужин, прежде чем уйти и оставить ее. С этим знанием я представлю ее на кухне.

В уютном белом фартуке с очаровательными рюшами. Рукава домашнего платья… пусть в моих фантазиях платье будет... то красное с круглым воротом…

Так вот, рукава платья будут аккуратно закатаны, а короткие рыжие волосы спрятаны под тонкой полупрозрачной косынкой.

На носу и щеке — полоса белой муки. Испачкалась, когда месила тесто для чесночного хлеба.

Я представлю, как она вытирает тыльной стороной ладони лицо и улыбается, выглядывая в окно в ожидании наших громких и непоседливых внуков в гости.

Будь в этой фантазии я, то Лера бы сказала мне:

— Наконец, приехали. Опять опоздали, — а после вручила бы в руки стопку тарелок, — иди поставь на стол в столовой.

А если бы осмелился зайти в своих фантазиях дальше, то Лера бы поцеловала меня в награду, но…

Но я не позволяю себе даже в фантазиях быть рядом с ней, поэтому она на кухне одна. Я отказался от ужинов, от Леры, от горячего чесночного от хлеба, от поцелуев в нос… От всего отказался.

Улыбчивая и уютная, а белые тарелки с золотым узором по краям на стол расставят наши Виталий и Василиса.

— Что? — недоуменно спрашивает Лера.

В глазах вспыхивает растерянность. Она явно ожидала другой вопрос, но сейчас я хочу знать, что будет сегодня на ужин.

Меня-то ждет доставка. Либо я зайду куплю пельмени и майонез.

Кстати, я не знал, что магазинный майонез просто отвратительный на вкус. Ничего общего с домашним.

Но я же отказался от всего домашнего. Я же утомился от вкусных ужинов, от теплой заботы, от хлопот на кухне.

— Что ты приготовишь на ужин? — повторяю я.

— Я… тебя не понимаю…

— Что ты приготовишь на ужин?

Лера хочет вытянуть руку из моего захвата, но я сжимаю ее тонкое хрупкое запястье чуть крепче.

Она понимает, что я не уйду.

Я не могу уйти.

Даже я сам себя не смогу сейчас заставить отпустить ее и уйти без желаемого ответа.

Она не должна была подходить.

Не должна была открывать рот и говорить мне, что мне нельзя щелкать Маркизу по уху.

Она сама это понимает. Не отпущу, пока не получу ответ.

Будто от него зависит моя жизнь.

— Яр, какой же ты…

Дурак. Идиот. Придурок. И еще десятки синонимов.

Я знаю. Я не спорю.

— Ответь на вопрос.

Лера поджимает губы, о которых я не смею фантазировать. Нельзя. После того, что я наговорил и натворил, не имею права даже на грезы, в которых с рыком сгребаю в охапку Леру и жадно въедаюсь в ее губы, а она пытается вырваться…

Нельзя.

— Немецкий мясной пирог, — Лера не отводит взгляда. Ее голос тихой и вздрагивает при слабых порывах ветра, — запеченные овощи, рулетики из курицы и творожного сыра с укропом, оливье со свежими огурцами, торт наполеон с кремом “пломбир”, морс из клюквы и апельсина… и фруктовая тарелка.

Ветер развивает ее пончо в яркую цветную полоску.

— Я тебя не буду приглашать, Яр, — уверенно говорит она, когда я разжимаю пальцы.

— И не надо, — отвечаю я, но Маркиза, словно понимает наш разговор, яростно облизывается. — Я не напрашиваюсь на ужин, Лера.

Может быть, она уловила мой голод.

— Всё, я пошла, — она одергивает пончо и приподнимает с вызовом подбородок.

— Хорошо, иди.

Сдавил бы в объятиях до испуганно писка, до стона, а потом, игнорируя сопротивление, накрыл ее губы моим жадным ртом…

Нельзя!

Сам того не замечая, я низко порыкиваю на удивленную Леру. Как голодной животное.

— И прекрати за мной следить, — заявляет она. — Караулить меня…

Она знает, что я не послушаю эти запреты.

Я должен видеть ее каждый день, пусть и знаю, что это глупо. Что это странно. Что это ненормально.

— Яр… сходи к психологу…

— Я хожу.

— Правда? — совсем не верит мне и высоко вскидывает красивую бровь.

— Вася попросила, — поясняю я, продолжая всматриваться в удивленные глаза, — и я хожу. По средам.

Не верит. Медленно моргает, а затем хмурится и уточняет:

— Дай угадаю. Ты ходишь к психологу и молчишь?

— Да.

— Ожидаемо, — сжимает переносицу.

Да, я хожу к психологу и молчу, но не из-за вредности, а потому что я ничего не могу сказать. Слова не лезут. Застревают где-то в глотке большим горячим камнем, и я молчу.

— Тогда какой смысл, Яр, если ты молчишь?

Логичный вопрос. Я его слышал от психолога не один раз после безуспешных попыток меня разговорить.

Он, кстати, очень старается каждый раз. Придумывает новые крючки, провокации, но все зря.

Слова застревают и не выходят.

— Я не знаю, — пожимаю плечами.

Накрывает лицо рукой и медленно выдыхает, а я не хочу, чтобы она прятала от меня свое лицо. Глаза, губы…

Нельзя.

Кажется, я это говорю вслух, потому что Лера в замешательстве смотрит на меня, а после спрашивает:

— Что “нельзя”?

Я бы хотел не приходить к ней. Не караулить. Не следить. Не выжидать. Не наблюдать.

Но, как Лера и сказала, я — бешеный пес.

Сорвался с цепи, покусал хозяйку, сбежал, но в итоге вернулся под дверь на коврик. И нет сил сопротивляться этой тяге, что приводит к дому, где я был много лет счастлив.

Это не эмоции. С эмоциями у меня все плохо. Я в этом плане — калека и чурбан.

Это что-то более глубокое. Что-то что вросло в меня, как инстинкт.

— Тебя нельзя, — сдавленно отвечаю я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍