Глава 46

Анна.

— То есть, все это ложь? — Тихо выдохнула и посмотрела на Герберта заплаканными глазами.

Вся моя жизнь — вера в то, что все у нас по правде, все у нас так, как желал драконий Бог, все это оборачивалось пеплом. И тогда становилось понятно, отчего ко мне пренебрежительно относились в его семье. Потому что просто знали — я не на своём месте.

И я даже в какой-то момент ощутила безмерную благодарность к родителям Герберта за то, что ни разу не указали мне на моё место в том ключе, что я не истинная, я случайная.

— Почему это не по-настоящему? Почему это ложь? Метки на месте? На месте. Ты самая настоящая. Другой быть не может.

— Но только твой дракон действительно узнал свою истинную. Ту, которая подошла зверю.

— И поэтому это была досадная оплошность.

— А твоя помолвка?

Герберт тяжело вздохнул и покачал головой.

— Мне же надо было знать: ненавидишь ты меня или нет.

Меня затрясло. Ладони сжались в кулаки.

— Узнал?

— Узнал. Ты меня любишь. — Спокойно ответил Герберт и переложил Адалинду на другую руку.

Дочка завозилась во сне и всхлипнула. Я дёрнулась, но Герберт покачал головой.

— И ты мне хочешь сказать, что из-за требования чванливого аристократа мои дети были лишены дара? Мои дети два года пробыли в старом забытом поместье, жили на пятьсот золотых в месяц только из-за того, что одному молодому аристократу много лет назад попытались хвост прищемить, а он решил всех обдурить?

— Я никого не дурил. Ты мне понравилась с первого взгляда. Меня восхитила твоя сила воли, твоё умение держать лицо. Меня восхитили твои волосы, твоя красота. Меня много в тебе, что восхитило и восхищает до сих пор. Даже тот факт, что ты оказалась в такой ситуации, что осталась с двумя детьми в заброшенном поместье. Нет, ты готова была снести его ко всем демонам, но не отдать мне детей. Я больше, чем восхищён. Я люблю тебя всем сердцем.

— Но, к сожалению, твоему дракону на это наплевать. Поэтому ты его приручил, а потом он сорвался с цепи?

Герберт отвёл глаза.

Я шмыгнула носом.

— Я права, Герберт? Он увидел свою истинную и сорвался с цепи. Вы оказались в одной постели. Она забеременела, но почему-то ребёнок от истинной, от действительно той истинной, которую почувствовал зверь, не выжил.

Герберт запрокинул голову и посмотрел на своды оранжереи.

— Все так. Но за то, что он нарушил волю хозяина, он будет расплачиваться долго. Не один год. Я умею приручать бешеных зверей. — Чуть ли не по слогам произнёс Герберт, а я поняла, что это не гарант.

Его слова не гарант.

Даже если закрыть глаза на то, что я не понимала, как своих детей можно бросить на два года без средств к существованию, даже если закрыть на это глаза и представить, что вот сейчас мы выйдем из оранжереи под ручку, счастливые, довольные, и у нас начнётся новая наполненная счастьем жизнь, то кто даст мне хоть мизерную гарантию, демонскую расписку от ростовщика, что дальше этого не произойдёт?

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— Нет, не знаешь.

Магия блуждала по телу, бурлила и почему-то стреляла в сломанной руке.

— Твоя родственница прокляла моих детей за то, что ты нарушил законы мироздания. За то, что ты в угоду своим капризам обрёк несколько людей на существование того, что никто в этом мире не принадлежит друг другу.

— Но твой зверь любит меня. Если бы твой зверь не откликнулся, метка бы не появилась.

У меня никогда не было разделения на себя человека и на себя дракона, отчасти из-за того, что женщины меньше подвержены влиянию зверя, отчасти из-за того, что женщины больше смотрят вокруг, нежели чем внутрь себя. Просто из-за того, что уровень магии не тот. Умение договариваться со своим звериным ликом не то. У мужчин же все это по-другому. Мужчины всегда чувствуют своего зверя, потому что они по природе охотники, по природе воины. А женщине для чего воевать? Непонятно.

Поэтому я не мучилась в момент, когда Герберт привёз меня в столицу, когда нас соединили узами клятв в храме. У меня не было никакого диссонанса внутри оттого, что я не слышала голоса своего дракона, который не отзывался.

Герберт склонил голову к плечу и облизал нижнюю губу.

— Все не так, как тебе кажется. Прабабка Лукреция, она всего лишь сделала отложенным проклятие на тот случай, если все пойдёт не по плану — ребёнок родится слабым и не сможет справиться с силой. Либо на тот случай, что я действительно обманул всех.

— В чем обманул? — Вздохнула я, потирая ладони друг о друга.

— Хотя бы элементарно в том, что я действительно тебя полюбил. Она до последнего верила в то, что для меня это династический брак, который был связан с тем, что когда-то твоя очень дальняя родственница, по-моему, три поколения назад, была любовницей короля. Она считала, что в этом есть какая-то корысть. Она считала, что есть корысть в том, что я хочу обеспечить себе надёжный тыл, который убережёт меня от любого другого брака с женщиной, которая будет мне неприятна. Она не верила в то, что так может произойти, что я влюблюсь. Прабабка Лукреция считала, что все это игра, фикция. Возможно, с тобой какая-то есть договорённость, о которой ты будешь молчать даже под страхом смерти. Поэтому и заклятие было отсроченное. Только для того, чтобы убедиться в том, что действительно моя семья имеет для меня ценность.

— А она имеет для тебя ценность? Как там звучало проклятие? Если вдруг не будет отцовской любви?

— Не надо перевирать, Анна. — Мотнул головой Герберт и тяжело вздохнул.

— Хорошо. — Я опустила взгляд. — Хорошо. Я все могу понять. Но я не могу понять, почему ты, как человек, оставил своих детей на два года с расходами в пятьсот золотых? А ещё я не могу понять, даже если бы ты оставил эти расходы на детей в этой сумме, какого демона мои украшения остались не со мной? Хотя любой закон, любое древнее право всегда говорит о том, что женщина уходит с тем, что ей подарил муж.

Я не меркантильная. Я не собиралась перетряхивать белье и вычленять, сколько чего Герберт мне за годы брака подарил. Но я просто спрашивала из-за того, что на эти драгоценности я могла восстановить Раудан, я могла жить нормально эти два года. Чтобы у меня хотя бы осталось хоть что-то.

Но Герберт, вздохнув, развернулся и пошёл в сторону выхода из оранжереи. Я поспешила следом.

Когда пыталась задать вопрос, он оборачивался и кривил губы.

А когда мы спустились в подвалы и лязгнула решётка у сейфовой комнаты, где хранились как раз-таки драгоценности, золото, векселя и все важные бумаги, Герберт, подойдя к постаменту, откинул крышку небольшого инкрустированного сундука.

— Здесь твои драгоценности. А остались они со мной только из-за того, что прабабка Лукреция, несмотря на то, что взбесилась, узнав про мою помолвку, безумно любила сиротку из Дринроу. Последнюю из рода Лунногоо Камня. И не могла она уйти просто так, не оставив тебе ничего. Не могла. Она что-то оставила. Что-то среди её драгоценностей, которые передала тебе. И мне было важно понять, прав ли я на самом деле или нет.

Я запустила руку в сундук, пропуская между пальцами холодные грани камней и бездушного металла.

— Ничего она мне не оставила. Если бы это был артефакт или магическая вещица, я бы об этом знала.

— Ошибаешься. — Герберт пристально смотрел на сундук и вскинул бровь, когда я, вывернув запястье на ладони, взвесила несколько ожерелий. — Ошибаешься, Анна. Смотри.

Ожерелье из рубинов, которое было преподнесено мне на рождение Адалинды, сияло багрянцем, как своды закатного неба.

— Я был прав.