Глава 6

Работа по зоопарку набрала обороты в ноябре. Первые два месяца были чистым проектированием: мы с командой сидели в офисе на «Курской» и превращали конкурсную концепцию в рабочую документацию. Одно дело – красивые картинки и пояснительная записка, совсем другое – тысячи чертежей, спецификации, расчёты нагрузок, инженерные сети, ливнёвка, электрика, вентиляция вольеров. Я наняла ещё шестерых, в офисе стало тесно, и мы заняли вторую комнату через стену.

Даша руководила чертёжной группой и по-прежнему потчевала всех своим ужасным кофе, который новички пили из вежливости. Ренат считал конструктив и насвистывал марши чуть громче обычного – его версия отличного настроения. Я координировала процесс, ездила на встречи с зоологами и экологами, согласовывала с министерством, отвечала на сотни писем и продолжала чертить сама по ночам, потому что не могла отпустить контроль. Старая привычка, выросшая из страха: если ты не проверишь каждую линию, кто-нибудь обязательно подсунет тебе бумагу, которую ты подмахнёшь не глядя.

С «НордСтроем» мы пересекались на еженедельных совещаниях. Олег присутствовал на каждом. Садился напротив, открывал блокнот, задавал всегда дельные вопросы, и всегда вежливо. Ни разу за первый месяц не позволил себе и намёка на прошлое. Два бывших супруга обсуждали кубометры бетона и сроки поставки арматуры, и никто за столом ничего не подозревал.

Но Олег не был бы Олегом, если бы ограничился рабочими рамками.

Началось исподволь. После второго совещания он задержался у двери, пропуская меня вперёд, и негромко спросил:

— Кофе? Тут за углом приличная кофейня.

— Нет, мне нужно в офис, — отбрила я.

После третьего догнал у лифта с какими-то бумагами, которые «забыл передать», хотя мог отправить электронкой. Стоял рядом, пока я листала, и я чувствовала навязчивый аромат его нового парфюма.

После четвёртого написал в мессенджер: «Юля, есть вопрос по секции тропического биома. Давай обсудим за обедом?» Вопрос, разумеется, можно было решить письмом в три строчки. Я так и поступила – ответила письмом в три строчки и на обед не пошла.

Он не настаивал, никак не давил. Просто каждую неделю появлялся на полшага ближе, чем позволяла рабочая дистанция. Придержит дверь, подаст папку, задаст вопрос, ответ на который ему не нужен. И каждый раз смотрел так, будто пытался разглядеть за моим деловым пиджаком ту Юлю, которую когда-то знал. Ту, которая варила ему борщи и гладила рубашки. Ту, которую можно было кинуть в любой момент и не получить сдачи.

Вот только Олег сильно ошибался, рассчитывая на взаимность. Той Юли больше не существовало. Но объяснять ему это, тратить силы и нервы я не собиралась, если не идиот, сам вскоре всё поймёт.

А потом он всё же позвонил детям.

Я узнала об этом от Лёшки. Сын пришёл со школы, бросил рюкзак в коридоре и сказал, не глядя на меня:

— Папа звонил.

Он произнёс это так, как говорят «контрольную перенесли» — буднично, без эмоций. Но я заметила, как он стоит: плечи чуть приподняты, руки в карманах, подбородок вниз. Двенадцатилетний мальчик, который изо всех сил старался выглядеть равнодушным.

— И что сказал?

— Хочет встретиться в эту субботу. Погулять, типа.

— А ты?

Лёшка угрюмо пожал плечами.

— Мам, я согласился, потому что мне есть, что ему сказать. Выговориться хочется. Буквально полчаса посидим с ним, а после ты нас заберёшь, ладно?

Соня отреагировала иначе. Прямо, открыто, как умеют только дети, которые ещё не научились прятать чувства за пожатием плеч.

— Мама, папа приедет! Он мне сам позвонил, сказал, что скучал!

Она радостно прыгала по кухне, а я смотрела на неё, а внутри что-то сжималось от неприятия ситуации. Но тем не менее я не стала ей ничего говорить, выставлять Олега в неприглядном свете, это мелочно и мне претило. Просто ждала субботы. И он-таки приехал за детьми.

Звонок в дверь, я открыла. На пороге стоял Сомов с двумя пакетами. В одном торчала коробка большого лего-набора, в другом плюшевая игрушка для Сони.

— Привет, — сказал он и заглянул мне за плечо, в прихожую.

— Привет. Дети собираются.

Бывший кивнул, потоптался на площадке. Впервые за всё время, что я его знала, Олег выглядел неуверенно. Не в костюме за двести тысяч, не в переговорной Минстроя, а тут, на лестничной клетке, с пакетами подарков, которыми пытался компенсировать три года молчания.

Первой выбежала Соня. Увидела отца, замерла на секунду, потом бросилась к нему и обхватила руками за пояс. Олег присел, обнял её, и я увидела, как у него дрогнуло лицо. И вроде даже как-то искренне. Дочка уткнулась ему в плечо и стояла так, не шевелясь, несколько секунд.

Лёшка вышел последним. Кроссовки, куртка, руки в карманах. Посмотрел на отца исподлобья.

— Привет, — буркнул он.

— Здорóво, Лёш. Ты вырос.

— Бывает.

Олег улыбнулся. Протянул руку для пожатия, Лёшка посмотрел на неё, помедлил и прошёл мимо, не коснувшись.

— Мы в кафе на углу Бауманской, — бросил сын через плечо. — Мам, через полчаса.

Они ушли. Соня схватила отца за ладонь. Лёшка шёл впереди, всё так же держа руки в карманах. Я стояла у окна и смотрела, как они садятся в машину. Потом убрала со стола, протёрла плиту, переоделась. Делала всё на автомате, поглядывая на часы.

Через двадцать минут вышла из дома и пошла в кафе, находившееся в соседнем квартале. Подошла к кафе, заглянула через стеклянную витрину и увидела детей.

Олег расположился напротив них, откинувшись на спинку стула. Перед ним стоял нетронутый кофе. Лёшка сидел прямо, как на экзамене, подавшись вперёд. Соня рядом с братом, прижав к себе плюшевого медведя, и глядя в стол.

Я толкнула дверь, прошла к их столику и услышала как двенадцатилетний мальчик выговаривал отцу:

— … ты в курсе, что мама первый год спала по четыре часа? Что она работала ночами напролёт, чтобы купить нам еду? Ты знаешь, что у нас не было стиральной машинки и она стирала руками? А я ходил в школу и пах… Неприятно пах, короче… надо мной смеялись…

Олег молчал, не зная, что сказать.

— Ты тогда нас скинул, как мусор, потому что твоя Жанна не хотела спотыкаться об игрушки. Я слышал, как она тебе это говорила, пап. Я всё слышал. Мне было семь лет, но я и тогда дураком не был и всё запомнил.

Лёшка меня не видел, он смотрел на отца, и в его взгляде было столько всего, что у меня перехватило горло.

Соня тихо плакала, прижимая медведя к лицу, её тоненькие плечи мелко вздрагивали.

— А ты платил нам девять тысяч алиментов, — продолжал напирать Лёша. — Девять тысяч, пап. При этом сам ездил в Сочи, покупал машины, а мама выбирала между дешёвым молоком, и ещё дешевле. Я это видел. Я всё видел.

Сомов покраснел, я заметила, что его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

— И теперь ты пришёл с подарками, типа всё нормально, давайте погуляем. Лего принёс. Пап, мне двенадцать лет. Я не маленький, мне не лего нужно.

— А что тебе нужно? — тихо спросил Олег.

— Мне нужно, чтобы ты извинился. Не передо мной, перед мамой. За всё. А потом отвалил. Мне можешь не звонить, я не хочу тебя ни видеть, ни слышать. У меня только один родитель, и это мама. Сонька, – мальчик посмотрел на сестрёнку, — а ты решай за себя сама. Я всё сказал.

В кафе было тихо. За соседним столиком женщина с ноутбуком перестала печатать и, шокированно раскрыв глаза, с осуждением смотрела на Сомова. Бариста замер с кружкой в руке.

Я сделала ещё один шаг вперёд и Лёшка наконец-то меня заметил.

— Мам, — улыбнулся он, — мы закончили.

Соня подняла заплаканное лицо, увидела меня и выскочила из-за стола. Обхватила меня за талию, уткнулась в живот. Медведь упал на пол. Я подняла его, погладила дочку по голове и посмотрела на Олега. Он сидел, не шевелясь. Лицо его стало серым. Полагаю, ему было стыдно.

— Юля, — начал он.

— Не сейчас, — остановила его я. — Дети, одевайтесь, идём домой.

Лёшка встал, застегнул куртку. Прошёл мимо отца, вышел наружу, ни разу не оглянувшись.

Мы покинули здание следом за ним. Начал накрапывать мелкий дождь. Соня держала меня за руку, медведя прижимала к груди. На полпути к дому сын вдруг негромко сказал, глядя себе под ноги:

— Мам, прости, что я так поступил. Понимаю, отец старше, уважение и всё такое… Но я три года всё это держал в себе, мечтая однажды посмотреть ему в глаза и высказаться…

Я взяла его за руку, сжала.

— Ты всё сделал правильно, — кивнула я. — Такое нельзя держать в себе. Ты умница. И самый замечательный сын на свете.