Глава 13

Чезаро

Площадь полна народа, здесь собрался чуть ли не весь наш город. Многие искренне скорбят о старом герцоге, боятся этой утраты, как сложится жизнь теперь? Вовремя ли соберут урожай, хватит ли его всем, как пойдут дела с торгом, ведь столько всего нужно успеть распродать. Площадь ропщет и ноет многоголосым эхом тысячи голосов, матери держат за руки своих детей. Я был наследником, преемником, и вот меня не стало. Не на кого им больше надеяться. Только что на мою мачеху.

Женщина держится удивительно скромно, стоит в стороне, сложив на груди холеные руки. Черное платье изумительно сидит на немного пухлой фигуре, подол стелется по земле. Не зря она заранее сшила его у лучшей портнихи нашего города, долго готовилась, и вот час показаться в обновке наступил. Час триумфа этой удивительно хваткой женщины. Она отняла у меня все, и я не могу перестать удивляться ее уму и таланту. Злая, расчётливая, цепкая.

Достойный враг. Чтобы меня и отца обошла женщина! Так ловко переиграла, уничтожила, растоптала и честь, и жизнь нашу. Как только ей это удалось, вот чего я не понимаю. Либо она обворует казну этого города, потратит все на себя, или же, напротив, город расцветет еще ярче, чем прежде.

Судья шевелит губами, но я почти не слышу того, что он говорит. Все закончилось, впереди только рабство. И я даже не смогу отомстить. Не смогу на прощанье обнять своего брата, вплести руку в гриву своего жеребца, прижать к своему сердцу грифона. Так, может, лучше не слышать? Забыться, перестать осознавать все то лютое беззаконие, что здесь происходит? Ведь иначе я могу и не устоять, попытаюсь рассказать правду. Нельзя, нельзя рисковать. И руки все сильнее стягивает верёвка, запястья немеют, холодеют пальцы, когда же все это закончится?

— Слушай, что тебе говорят! — страж с силой толкнул меня в плечо.

Я вдруг вспомнил, как здесь, на этом же постаменте, стояла Анна. Платье на ее тонкой фигурке трепал ветер, а светлые волосы были рассыпаны по плечам. Все из-за отца! Он хотел разрушить и ее судьбу тоже! Обвинил в самом черном колдовстве, как только узнал, что девушка мне дорога! Оболгал ее, опозорил на весь город! Просто потому, что боялся появления на свет внебрачных детей от нашей связи. Хотел, чтобы я женился на благородной девице, не опозорил своего великого рода. Запретил мне любить ту, что была дорога больше жизни. Приказал судить Анну, на площади выставил, чуть не обсек ее длинные волосы, едва не сослал в Темные земли.

Как же мне повезло тогда, что я вернулся, спас ее от столба, довел до своего дома. Отец даже не распознал в ней кровь дроу. Теперь же место у столба занял я, законный сын своего отца, сиятельный герцог Чезаро Борджа, тот, кто отмечал себя бесстрашием в битвах, защищал страну, славил свой род, заботился о замке больше, чем если бы он принадлежал мне по праву.

— Отвечай! — еще один толчок в спину. Если бы не столб, я бы не устоял на ногах. Голос судьи магически разлетается над толпой. Все молчат, опустив головы, будто скорбят обо мне.

— Ты приговорён к казни, Чезаро, за то, что опозорил себя и род, к которому принадлежал, отречен от семьи Борджа, лишен титула. Теперь ты — никто.

Я повернул голову, нашел в себе силы взглянуть в лицо мачехи, улыбнулся ей. Девушка сокрушённо покачала головой, она отомстила сполна за все и мне, и отцу. Будто бы я виноват в том, что ее везли на свадьбу со мной! Будто это по моей воле оказалась исковеркана и ее судьба! Чертов Антонио, мой отец, во всем, что случилось, только его вина, другой нет. Его служение правилам, догме разрушило всю нашу семью... И меня убьет вскоре.

— Я, как регент герцога Карла, настаиваю на другом приговоре, — мачеха мнет платок в своих тонких пальцах, едва не подносит его к глазам, чтобы утереть слезы, которых нет. Но толпе-то не видно! Лгунья! Редкая дрянь.

— Я внимательно слушаю вас, сиятельная, — мягко обращается к ней судья, словно боится задеть грубым тоном.

Заденешь ее! Это не женщина, это скала! Гранитная глыба, которая не способна на чувства. Я вздрогнул, вдруг осознал, что от ее милого голоса зависит сейчас моя судьба. От голоса этой хитрой мерзавки и дряни!

— Небеса велят нам испытывать милосердие, но я... Я не могу простить пасынку смерти моего мужа, — девушка трясет головой, чуть не плачет, — Я настаиваю на том, чтобы Чезаро был обращен в рабство. Это не даст ему совершить другие преступления, но даст время подумать о том, что он сотворил, быть может, раскаяться. Он разрушил всю мою жизнь! — женщина притворилась, будто рыдает.

— Сиятельная, в нашем мире давно нет рабства, — еще тише произносит судья. Кто-то из стражников подносит мачехе кубок с водой. В глазах всех здесь эта хрупкая девушка жертва, а не убийца. Да и разве можно представить, что такая могла кого-то убить? Из жадности, из мечтаний о богатстве и власти?!

— Тогда осудите его здесь, наденьте рабский ошейник и продайте в тот мир, где рабство еще существует. Я помогу построить портал. Моей магии хватит.

— Ваша воля, сиятельная. Ваше слово — закон на этих землях, покуда в мир не вернется его истинная хозяйка эльтем Эстель. Вы здесь наместница ее воли.

— Благодарю вас, судья, — мачеха потупила глаза, пожалуй, я навсегда запомню ее срывающийся лживый голос.

Судья кивнул, отдал распоряжение помощнику. Прошла целая вечность перед тем, как из замка принесли ящик с рабским ошейником. Демоны! Как же я всех ненавижу! Всех, кто поверил в то, что я виноват! Неужели за столько лет еще никто не понял, каков я, Чезаро Борджа? Меня всегда отличали честность, достоинство, доблесть. Так разве мог я измениться? Почему все эти люди верят мачехе, а не мне? Меня знают с рождения в этом городе, в то время, как ее всего-то пять лет! Да и часто ли она ступала за пределы замка?!

Ящик поставили перед судьей, из него наружу показался рабский ошейник из грубой кожи, отороченный полосой меди. И не на что мне больше надеяться, и не на кого. Страж отвязал меня от столба, к нему присоединился второй, меня, воина, они поставили перед толпой на колени, держат так круто, что нет сил вырваться. Судья брезгливо взял ошейник раба в вытянутые руки, едва коснувшись его пальцами.

— Ненавижу! Будьте вы прокляты! — хриплю я.

Суровая полоса кожи, обхватывает горло, застегивается магическая защелка ошейника. Никогда и никому не придет в голову его с меня снять, никогда я не смогу оправдаться. Стражи рвут рубашку на груди, судья прикладывает магическое клеймо к коже прямо напротив сердца. Дрожь проходит по всему телу, магии моей мне тоже больше не видать, дар навеки будет заперт во мне. Великие боги, за что?

— Ты теперь раб, благодари сиятельную за то, что даровала тебе жизнь и время раскаяться, — судья отводит взгляд. Он-то хоть знает, что я ни в чем не виновен?

Герцогиня подошла ближе, склонила хорошенькую головку.

— Мне, право, жаль, что все так вышло, Чезаро, — шепчет она, когда судья уже отступил, — Но каждый спасает тех, кто дорог ему. Каждый. И вы свой зверинец, и я своих сына и любовника. И вы действительно виноваты.

— Дрянь, — я едва не проговорился, едва не нарушил той клятвы, что дал! Мачеха отступила, тут же торопливо отворила портал. Я смутно вижу силуэты домов, что находятся по ту сторону. Стражи подняли меня на ноги и толкнули вперед. Рыночная площадь, множество дроу на улицах городка, цветущие деревья всюду. Так страшно, как здесь, в разорванной рубахе мне еще не бывало. Колени в пыли, руки дрожат после того, как были стянуты вокруг столба. И все кругом таращатся на меня, будто на диковинного зверя. Грубого вида гоблин ухватил за волосы и дернул как следует. Я потянулся к поясу, будто все еще надеялся найти на нем меч.

— Почем продаете? Он кто, вор?

— Убийца, — холодно отвечает мачеха, — Он забрал все лучшее, что у меня было. Больше медяка он не стоит.

— Беру! — оскалился гоблин и ударил меня по плечу.