Глава 36

Чезаро

Я обошел весь дом, постоял над обрывом, вернулся и вышел на выступ террасы, что нависла над морем. Облака словно обрывки золотой фольги плавают в молочной дымке и так до самого горизонта. Солнце еще не село, играет своими бликами, искушает, зовет взлететь вверх, ощутить сполна всю растекшуюся над головой красоту, все переливы и перекаты цветов. А море! Хотел бы я испытать его на своей чешуе, рискнуть и попробовать проплыть там, в этой пугающей черноте. Хвост, лапы — все для этого у меня есть. Вот только шкура, не потянет ли меня ко дну чешуя? Да и крылья, их отчего-то очень жалко мочить.

Я изогнул язык, попытался дотянуться до нёба, точней, до того места, где у любого дракона зияет небольшая дыра, именно из нее в пасть вытекает эфир, рождающий пламя. Но язык соприкоснулся только с мягким и гладким нёбом. Я усмехнулся, что еще можно ожидать найти у себя во рту в обличье человека? Уж всяко не полость с драконьим эфиром.

Кстати, виверна велела мне ее промывать солёной водой. Обманывает или шутит? А может, и вправду стоит промыть, чтобы там не застряла ни одна веточка, не набились песок и пыль после полетов. Иначе эфир не найдет выход в пасть, и тогда я могу случайно взорваться.

Слегка! — как сказала виверна и уж очень хитро улыбнулась, оскалив всю свою клыкастую пасть. А потом добавила — "Мол, не бойся, ничего ценного в твоей башке все равно нет, а значит, ничего и не выпадет". Хотел бы я знать, виверны едят драконово мясо или оно для них ядовито?

Ничего, скоро ночь, если хозяйка здесь не появится, в темноте я спущусь к берегу и как следует все прополощу, а потом и поплаваю. Аккуратно, вдоль самого пляжа, чтобы уж точно крылья не намочить и не потонуть, если они потянут ко дну.

Ветер приласкал тело, обдал его теплом и мелким песком. Качнулось полотно ткани, закрывающее террасу от любопытных взглядов и мошкары. Стол, стулья, глубокие кресла — на всем лежат печати и ставы от непогоды, пыли, от всяческой грязи. Надо бы их обновить, да только мне нечем. Магии больше нет во мне ни одной капли. Резерв пересох, не набирается. Почему так? Драконы способны возрождать его в обоих обличиях, я же теперь могу колдовать только в звериной своей ипостаси. Там мой дар стал другим, он огромный, сияющий. Мне едва удаётся справиться с этой силой, удержать ее всплески буквально на кончиках моих коготков.

Кстати, о когтях, их тоже следует подпилить, если я не собираюсь охотиться и не хочу испортить ими камни двора. Здесь все облагорожено плиткой из мягкого гранита, камень так и прожимается под остриями моих когтей. Да, надо бы их подпилить. А еще лучше — немного подрезать. Острия можно продать на рынке. Принесу, скажу, будто нашел, всё выручу какие-то деньги. И, надо сказать, неплохие.

Взгляд сам собой упал на густую лозу темного винограда, что взбиралась вверх по стене. Тяжёлые грозди набухли, норовят сдёрнуть вниз свою родительницу, опрокинуть с обрыва. С берега к лозе не подобраться, остается только смотреть. Лишь несколько крупных гроздей свесились на террасу, ягоды продолговатые, матовые, чуть солоноватые на вкус, они покрыты брызгами моря. И как только уместилась эта лоза на склоне? Должно быть, кто-то ел ягоды на террасе, да уронил несколько вниз. Самое крепкое зернышко смогло впиться в каменистый берег корнями, удержалось на ветру, поднялось вверх. Точно так и я цепляюсь за свою жизнь, мечтаю о счастье, молю богов о том, чтобы взять на руки свою дочь. Сбудется ли?

Того безграничного счастья, которое я испытал в лесной хижине, уже никогда не будет. Сама эльтем Анна изменилась, стала другой. Там, в моем мире, она ещё не познала своей силы, не имела возможности обернуться. Лесная колдунья, травница, селяночка. Как нежно я ее полюбил! И ведь она знала, что рождена эльтем, знала о том, что все земли вокруг, замок, все плоды на деревьях, даже я сам и мой отец принадлежим ее бабушке. Мы были только наместниками, а она внучкой настоящей хозяйки. Моя любимая знала, но ни словечком ни о чем не обмолвилась, оставалась простой, ласковой, наивной. Как же сильно я полюбил ее, мою сельскую травницу. Полюбил, да только спасти не смог. Все сделал для этого! Да что толку? Вернется к ней память, Анна будет уверена в том, что я хотел ее убить, сбросил с обрыва. О том, что под ним была натянута сеть, она и не знает. Моими людьми натянута.

Я уперся руками в перила и свесился над взбудораженным морем. Как глупо все закончилось тогда. И любимой моей больше нет, она стала другой, властной, сильной, жестокой. Я для нее теперь лишь пыль под ногами, раб! Так, может, обернуться? Сверкнуть чешуей, показать ей обличье дракона? Да и это ничего п изменит. Не любит раба, и дракона любить не станет. Лишь глупцы верят в то, что золото и власть способны растопить женское сердце. Вызвать иллюзию любви они могут, но сама любовь зарождается между душами. Ничего общего она не имеет с телами, деньгами и прочими проклятиями или дарами судьбы. Просто огонь в сердце Анны угас, не стремится больше ко мне. Время, что вода, обтачивает души людей, меняет их. Вот и эльтем изменилась.

Да и сам я, наверное, стал другим. Из блистательного герцога, воина, наследника величайшего рода превратился в жалкую игрушку, сломленную и пустую. Что я могу теперь? Ничего. Пустышка, не мужчина больше, не сияет камнями на моем поясе меч. Я потерял все, кроме себя самого. Доблесть, имя и честь остались в далеком прошлом. И в драконьей ипостаси я тоже просто-напросто зверь, крылатое чудище. Такой соблазнить способен разве что драконицу, но уж точно не красотку эльтем. Нет, Анне я и такой точно не нужен.

Выходит, ничего не получится? Боги решили отобрать у меня то последнее, о чем я не мог и мечтать? Не возникнет новой страсти, не родится моя дочь. Узнать бы хоть, какая она? Какие у нее глазки, носик, улыбка. Похожа на меня или вся пошла в мать. Я невольно улыбнулся, представил воочию ту, которую мне не дано узнать, но которую я уже обречён потерять. Моя нерожденная доченька.

Я заметил, что пальцы на руках стали дрожать от одной только мысли об этом. И вдруг понял мачеху, остро принял все те чувства, которые ей пришлось испытать. Крохотный Карл, его кудрявые светлые волосы, ясный взгляд мальчишки. Несколько лет моя красавица-мачеха боялась, боялась смертельно за своего малыша. Если бы правда о его рождении выплыла наружу, казнили бы ее, а ребенка скорее всего услали бы из замка без матери, без любимых игрушек, даже без добротной одежды. Мой отец всегда был не сдержан в гневе, а уж узнай он об измене жены! Погубил бы ее без всяких сомнений.

Думаю, потому он и маму мою извел. Узнал о том, кто я, что его "сын" рожден от дракона, вот и сбросил неверную жену с лестницы, а всем сказал, будто она споткнулась. Его право. Это я должен признать. Предателей не прощают. И отец мой названный виновен лишь в том, что оказался бесплоден. Я уверен, обе его жены просто не смогли зачать от герцога. Это толкнуло на измену обеих. Это и страх перед мужем. Если уж мачеху он вынуждал целые ночи проводить в молитве, стоя на коленях перед супружеским ложем, выпрашивая у богов дите, что он творил с моей мамой страшно даже представить.

И кто виноват, что так все сложилось, кто виноват в том, что я потерял все? Только отец мой и никто больше. Названный отец. Проклятый Борджиа, последний в роду, не оставивший после себя родных детей, вечный поборник устоев и глупых традиций. Жаль, что не я его отправил на встречу с богами!

И я вынужден признать правоту мачехи. Она поступила именно так, как велело ей самое древнее право всех миров, право, что существует — уберегла свое дитя. Если бы не это право, миры бы опустели.

Я бросил последний взгляд на беснующийся огнями закат, сорвал несколько ягод спелого винограда с лозы, сунул их в рот. Не слишком вкусно, горько, терпко и сладко, словом, именно тот вкус, каким отдает несбывшаяся, испорченная ошибками любовь.

И все же долг выше жизни. Я уподоблюсь мачехе. Так или иначе, моя дочка должна родиться, ради этого я пойду на все. Соблазню эльтем, разделю с нею ложе, страсть вновь вспыхнет, а там и беременность продлится. Какое счастье, что моя любимая — дроу, что все еще может быть хорошо для нашей малышки.

Я спустился вниз, расставил посуду на кухне, расстелил скатерть на громадном столе. Посередине пристроил вазу для фруктов. Принести бы сюда гроздь винограда, да несколько яблок из заросшего сада, чтобы придать дому жилой вид и порадовать эльтем.

От одной этой мысли сердце пронзила лютая боль. Как ее пережить? Как смириться с тем, что я у Анны не единственный? Ведь у нее есть сын, свекровь, а значит, и муж. Еще более дикая мысль меня отрезвила, заставила руки вздрогнуть. Сын! Выходит, бабушка Анны ошиблась? Если у любимой есть ребенок, значит, никакой застывшей беременности у нее нет, так ведь? И что тогда? Мне не на что надеяться? Незачем унижаться? Холод обнял за плечи, будто пригласил в могилу. Если бы я раньше знал, что так выйдет! Если бы только мог догадаться. Красивая ваза выпала из руки, разбилась вдребезги совсем как моя прежняя жизнь. И пусть!

— Тебе нравится рушить то, что радует глаз?

Я обернулся на строгий голос. Анна! Стоит, опершись на дверь, в руках девушка держит скромные пакеты, сделанные из бумаги.

— Откуда у вас такие мысли, сиятельная? — спросил я достаточно дерзко.

Пусть бы она разозлилась, пусть бы убила меня! К бесам все, нет больше ничего, стоящего усилий, стоящего того, чтобы я продолжил цепляться за жизнь.

— Ты держал вазу, а потом взял и разбил.

— Это вышло случайно.

— Допустим. Мой пасынок тоже так говорит.

— Пасынок? Вы говорили, у вас есть сын.

— Какая разница, как называть. Женька мне и вправду как сын.

— Но не родной?

— Ты не ответил. Я хочу знать, с кем имею дело, — устало произнесла эльтем, — Впрочем, все ясно и так.

— Я не люблю уничтожать то, что красиво.

— Разве? То есть убивал ты только ради наживы?

— Я убивал во имя своего долга.

— И много ты задолжал? — эльтем поставила пакет на стол, а сама прошла к окну. Я не знал, что ответить. Множество раз подтверждал свою честь и доблесть в бою, защищал то, что дорого, оберегал наши границы, вызывался помогать королю. Но тогда я был герцогом, наследным Борджа. Долг перед родиной, перед хозяйкой земель казался мне неоплатным.

— Много. Но суд и рабство сняли с меня мой долг.

— Ясно.

Эльтем опустила второй пакет рядом с собой. Тонкая, гордая, красивая, что сама жизнь. Женщина без изъяна. Пожалуй, даже слишком красивая, к такой совсем не хочется прикасаться. И тут эльтем провела рукой по прическе, вытащила заколку. Белые волосы приобрели такой знакомый цвет спелых пшеничных колосьев, а с ее кожи будто бы смылась вся краска, та снова стала молочно-белой, как у той девушки, что я полюбил давно и сильно.

— Кем же ты был до того, как стал убийцей и грабителем?

— Я?

Сердце ухает, затмевает разум, мысли путаются в голове. Я обвожу неидеальную фигуру человеческой женщины взглядом. Насколько она милее идеальной фигурки эльтем. Как сильно я мечтаю ее касаться, ласкать, просто трогать.

— Да, ты. Кем ты был до того, как стал убийцей?

Не понимаю, никак не понимаю, чего, каких признаний ждет от меня эта женщина. Кажется, я и так ей все объяснил. Может быть, она желает меня унизить, продемонстрировать то, что я все потерял?

— Я родился воином, госпожа.

Несколько шагов отделяют меня от Анны. Кажется — пропасть и никак ее не перейти, нет того моста, который мог бы нас соединить. И шагнуть вперед на удивление страшно. Но и стоять вдалеке, видя такой соблазн, невыносимо. Шаг! Всего один в ее сторону, я смог сделать его.

— Воином? Что же тебя толкнуло к тому, чтобы грабить?

— Я никого не грабил, — в горле пересохло, я сглотнул, едва не закашлялся, язык приморозило к нёбу, — сиятельная, только собирал трофеи в походах.

Еще два шага, опаляющий запах любимой. Моя птичка почти у меня в руках, осталось только схватить ее. А там уже ничего не будет для меня страшно, пусть хоть убьёт.

— Даже так? А за что же тебя осудили? — девушка развернулась, охнула, заметив меня рядом с собой, отступила на шаг.

— Я убил и ни о чем не жалею. Так должно было быть. Если бы была возможность, я убил бы еще раз. Месть сладка, моя госпожа.

— Выходит, ты просто воин? Воин, который поступил так...

— Как велит ему честь, — продолжил я за неё.

Женщина ничего не решает в начале любовной игры. Первый шаг, самый страшный, на который так сложно порою решиться, он всегда за мужчиной. Другое дело, что женщина имеет полное право отказать.

Эльтем медлит, смотрит на меня, выдерживает паузу, мучает. Ну же! С каким счастьем я приму ее согласие. Да хоть бы и отказ. Лишь бы только не это невыносимое промедление. Оно так похоже на казнь. И я не выдерживаю, тянусь к ней, провожу рукой по шелковым волосам. Память, проклятая память шепчет о прошлом, о том, что когда-то я уже смел ласкать эту женщину. Как бы я хотел вернуться в тот миг, изменить наши судьбы.

— Ты…

Кажется, эльтем начала злиться. Убьёт? А и пусть. За миг счастья с нею я готов отдать целую жизнь. Без любимой она все одно ничего не стоит.

— Я!

Целую нагло, зло, сильно, сминая розовые лепестки губ и нет сил, которые были бы способны остановить меня. Отстранилась, испытующе смотрит в глаза.

— Ты правда живешь так, как велит тебе честь?

— Клянусь своей жизнью.

Обвила ладонями мою шею, приникла к груди и вдруг расплакалась. Слезы катятся по моей груди водопадом. Слезы любимой женщины, которую я клянусь защитить. И вновь поцелуй, этот любимая нанесла первой. Страсть затмевает рассудок, солоноватый привкус любви подобен эликсиру жизни. Я наслаждаюсь мигом, сжимаю свой главный трофей в руках и пусть будет, что будет. Все отдам за мгновения счастья с любимой женщиной.