Глава 43-47

Молчим до машины. Молчим всю дорогу домой.

Водитель чувствует атмосферу — не произносит ни слова, даже не включает радио. Только шум мотора и шелест шин по асфальту нарушают тишину. Я сижу, прижавшись к дверце, стараясь не касаться Кирилла. Он смотрит в своё окно, челюсть сведена, иногда сжимает скулы.

У меня мёрзнут пальцы, хотя в машине тепло. Прячу их под шубой, сжимаю в кулаки, ощущая ладонью ледяные подушечки. Этот холод… он идёт изнутри — из груди, из живота, из самого нутра.

Город за окном проплывает яркими огнями. Кажется, я смотрю на них через толстое стекло аквариума. Все там, снаружи, живут. А я здесь, в этой машине, медленно тону. И нет мне спасения.

Когда въезжаем во двор нашего дома, сердце ухает вниз. Мне страшно идти в собственную квартиру. Я не жду ничего хорошего от продолжения вечера. Что-то зловещее волнами идёт от Кирилла, накрывает меня, запуская механизмы самосохранения.

Кирилл выходит первым. Не ждёт меня. Я спешу следом, тонкие шпильки проваливаются в снег. Его чистят, но он падает и падает. Почему я думаю об этом? Наеврное, защитный механизм.

Лифт поднимается мучительно медленно. Стоим в разных углах кабины, будто чужие. Он смотрит на панель с кнопками. Я — в пол.

В квартиру Кирилл заходит первым, включает свет. Я медленно снимаю туфли — ноги гудят, пальцы затекли.

— Какого чёрта, Марта?!

Голос взрывает тишину так резко, что я вздрагиваю.

Кирилл стоит посреди прихожей, руки сжаты в кулаки.

— О чём ты, Кир?

Он устало проводит рукой по лицу, смеётся — коротко, истерично.

— А ты не понимаешь? — голос срывается. — Ты ни разу... Ни единого слова не говорила о том, что была замужем! За этим... этим...

Он не может подобрать слов. Дышит тяжело, грудь ходит ходуном. Пальцы сжимаются и разжимаются — белые костяшки, красные ладони.

— Ты кричала имя не просто «пациента»! — делает пальцами кавычки в воздухе, зло, резко. — Понимаешь?! Ты кричала имя своего бывшего мужа! Пиздец, Марта! У меня крышу рвёт от этого! Сука!

Каждое слово бьёт, как пощёчина. Я отшатываюсь к стене, прислоняюсь спиной. Мне просто необходима опора.

— Он и был моим пациентом! Понимаешь?

— Пациентом?! — Кирилл смеётся истерично, запрокидывает голову. — Каким, блять, пациентом? Ты думаешь о нём! — упирает два пальца себе в висок. — До сих пор!

— Да мы были женаты семь лет назад!

— Семь? — Кир вскидывает брови, в глазах вспыхивает что-то страшное. — Тем более! Ты думаешь о нём, спустя семь ёбаных лет! Сколько раз я предлагал тебе замуж? М? Три?

Кусаю губы до боли. Тихо, почти шёпотом поправляю:

— Четыре...

Он замирает. Смотрит на меня долго — так, будто видит впервые. Потом делает шаг вперёд. Ещё один. Останавливается в опасной близости, заглядывает в глаза. Дыхание рваное, горячее, обжигает лицо. В глазах безумие и боль — столько боли, что невозможно смотреть.

— Четыре... — повторяет глухо. — И каждый раз ты находила причины мне отказать.

Пауза. Тяжёлая. В ней звенит всё, о чём мы не говорили.

— Скажи правду. Хоть раз в жизни. Ты его любишь?

— Да какая любовь? — вырываюсь отчаянно. — Мы давно чужие люди. Кирилл!

Он качает головой — медленно, будто ему очень тяжело. Прочёсывает пятернёй волосы, взъерошивает их. Отступает на шаг.

— Мне так не кажется, Марта. Я попробовал, но... нет. — Голос становится тише, глуше. — Не получается у нас. Всё. Сдаюсь.

Сердце проваливается в пустоту.

Кирилл отступает, качая головой. Я тянусь к нему, пытаюсь взять за руку.

Он отдёргивает её. Резко. Будто мои пальцы могут обжечь.

И это ранит так больно. Так остро. Будто кто-то вонзил нож под рёбра и медленно проворачивает.

Кир разворачивается и идёт в спальню. Широкие шаги, решительные. Я плетусь за ним, спотыкаясь о длинный подол платья.

— Кирилл, послушай...

Он качает головой, не оборачиваясь. Резко открывает шкаф — дверцы разъезжаются с тихим шуршанием. Достаёт огромную дорожную сумку с верхней полки и начинает сбрасывать туда вещи. Рубашки, футболки, джинсы. Движения резкие, злые. Он не складывает вещи — просто кидает, комкает.

Я стою в дверном проёме и смотрю. Не могу пошевелиться, будто окаменела.

Нет сил стоять дальше. Ноги подкашиваются. Возвращаюсь в зал, опускаюсь на софу. Упираю локти в колени и прячу лицо в ладонях.

Из спальни доносятся звуки: шорох ткани, хлопанье дверцы, шаги. Кирилл собирает свою жизнь в сумку. Кусочек за кусочком. И с каждым звуком во мне что-то ломается.

Минут через пять слышу громкий удар — задвинутая дверца шкафа-купе врезается в стоппер. В проёме двери появляется Кир с сумкой в руке.

Я ещё на что-то надеюсь. На чудо, наверное. Поднимаюсь ему навстречу. Шатаюсь — ноги ватные, не держат.

— Кир, подожди...

Он останавливается. Смотрит на меня, и в глазах оглушающая пустота. Та самая, которую ничем не заполнить.

— Мне нужно время, — говорит он глухо, механически. — Не звони. Не пиши. Мне надо обо всём подумать.

Пауза. Тяжёлая, как надгробная плита.

— Знаешь, что самое страшное? Я понял это только сейчас. Ты никогда меня не любила.

— Это неправда! Кирилл... — голос срывается в крик боли.

Он качает головой.

— Правда, Марта. Если и любила, то не так, как его. Я был... заменой, наверное. — Усмехается горько, криво. — Просто ёбаной заменой.

— Что ты несёшь? Это не правда...

— Правда, Марта, — голос становится тише. — И мне надо либо смириться с этим, либо вырвать тебя из сердца. Я не знаю, смогу ли любить за двоих?

Он смотрит на меня ещё секунду и разворачивается. Шаги по коридору, хлопок двери.

Всё.

Я остаюсь одна в пустой квартире.

Тишина наваливается со всех сторон — давит на плечи, грудь, голову. Почему-то трудно дышать.

Прямо в платье и шубе я заваливаюсь на бок на софу. Подтягиваю ноги, обхватываю колени руками. Сворачиваюсь в комок — маленький и жалкий.

Меня снова бросили.

Закрываю глаза и мечтаю, чтобы темнота никогда не заканчивалась. Чтобы можно было раствориться в ней, исчезнуть, перестать существовать. Не чувствовать эту боль.

Из глаза выкатывается слезинка. Горячая. Тяжёлая. Щекочет кожу, скатывается по переносице, падает на ткань софы.

Потом ещё одна.

И ещё.

Меня бросили...

Снова.