Глава 11

Юлиан.

Огромные хрустальные люстры, ещё недавно заливавшие пространство ярким сиянием, потускнели, оставив лишь мягкое золотистое свечение, направленное на сцену. Гул голосов постепенно стих, сменившись чуть напряжённым шёпотом, всегда предшествующий большим торгам.

Я стоял всё на том же месте – на полшага позади Саши, у края первого ряда. Отсюда мне было видно и сцену, и большую часть зала, и, что важнее, её. Точёный профиль, гордая посадка головы, изумрудное платье, переливающееся в полумраке. Она была напряжена, но умело это скрывала, лениво поглаживая подушечками пальцев край клатча. Я слишком хорошо её изучил за эти дни, чтобы не заметить: внутри у неё всё звенит, как натянутая струна.

Ведущий – щуплый человечек с приторной улыбкой и бегающими глазами – вышел к небольшой деревянной кафедре, установленной в центре сцены. За его спиной висел тёмно-бордовый бархатный занавес, за которым, по-видимому, скрывались лоты.

– Дамы и господа, – заговорил он, его голос, усиленный микрофоном, разлился по залу, как патока, – позвольте приветствовать вас на нашем скромном вечере. Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями поистине уникального события. Вещи, которые будут представлены вашему вниманию, – не просто предметы. Это история. Это страсть. Это... наследие.

Я едва удержался от усмешки. «Скромный вечер». Три десятка миллиардеров, вооружённая охрана на каждом углу и лоты, которые в приличном музее назвали бы контрабандой. Но Саша сидела с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что посещала подобные мероприятия. В этом был её дар – становиться той, кем нужно. Я невольно залюбовался.

Начались торги.

Первым лотом стала картина. Кажется, какой-то голландский натюрморт – цветы, фрукты, полупустой бокал. Ведущий рассыпался в описаниях, упоминал имена, школы, провенанс. Я слушал вполуха, машинально сканируя зал: кто поднимает табличку, кто колеблется, кто переговаривается с соседом. Это был привычный, почти механический процесс – читать людей, замечать детали, просчитывать ходы. Я делал это годами.

– Три миллиона, – прозвучало из середины зала.

– Три миллиона двести, – отозвалось слева.

– Три миллиона пятьсот...

Торги шли вяло, лениво, как разогрев перед главным блюдом. Картина ушла какому-то типу с седой бородой, который даже не поднял головы, только едва заметно качнул табличкой. Следом вынесли скульптуру – мраморная нимфа с отбитым пальцем, но «редкой сохранности, учитывая возраст». Потом – перстень с сапфиром, который тут же вызвал оживление среди дам. Одна из них, сидевшая через ряд от нас, аж подалась вперёд, сжимая руку мужа.

– Четыре миллиона, – произнесла она сдавленным голосом.

Муж рядом с ней поморщился, но табличку поднял. Перстень ушёл к ним за четыре миллиона восемьсот.

Саша не двигалась. Её табличка лежала на коленях, и она время от времени касалась её кончиками пальцев, словно проверяя, на месте ли. Я видел, как она скользит взглядом по лотам, оценивая, но не проявляя интереса. Играла скучающую богачку, которая ждёт чего-то стоящего.

Она чуть подалась назад, не поворачивая головы.

– Здесь нет того, что нам нужно, – прошептала Саша одними губами. – Сплошная музейная пыль. Если корона и будет, то не раньше финала.

– Терпение, – так же тихо ответил я, не глядя на неё, продолжая сканировать зал. – На таких аукционах главные лоты всегда приберегают на конец. Они играют с жадностью. Разогревают.

– Я не очень терпеливая, – в её голосе мелькнула усмешка. – Вы же знаете.

– Знаю, – я позволил себе лёгкую улыбку. – Поэтому я рядом. Буду напоминать вам дышать.

Она фыркнула – едва слышно, по-кошачьи, и снова выпрямилась, возвращаясь к роли надменной миллионерши. Но я заметил, как её плечи чуть расслабились. Моё присутствие действовало. И, чёрт возьми, это было приятно.

Тем временем на сцену вынесли очередной лот – на этот раз изящную табакерку, украшенную эмалью и крошечными бриллиантами. Ведущий заливался соловьём, упоминая какого-то французского мастера, чьё имя я не запомнил. Зал оживился. Посыпались ставки – быстрые, резкие, как удары хлыста:

– Пять миллионов.

– Пять с половиной.

– Шесть.

Я перевёл взгляд на Сашу. Она сидела неподвижно, её пальцы на клатче сжались чуть сильнее. Нетерпение, смешанное с азартом. Она рвалась в бой, но сдерживалась. Умница.

– Восемь миллионов! – выкрикнул кто-то позади.

– Восемь миллионов двести...

Табакерка ушла за девять с лишним. Зал зашелестел – не то одобрительно, не то завистливо. Ведущий протёр лоб платком, хотя в зале не было жарко, и объявил небольшой перерыв.

К нам тут же подплыл официант с подносом – напитки, канапе, лёгкие закуски. Саша взяла бокал, но пить не стала, просто держала его, касаясь губами края. Я заметил, как несколько пар глаз устремились к нам – нет, к ней. Даже после того как Саша отшила Арчи и его компанию, интерес не угас. Напротив, он стал острее. Она была загадкой, которую хотелось разгадать. И это чертовски раздражало.

– Не оборачивайтесь, – негромко произнёс я, наклоняясь к её уху. – За нами наблюдают. Человек шесть, минимум.

– Пусть смотрят, – спокойно ответила она, её губы тронула лёгкая улыбка. – Им нечего увидеть, кроме скучающей миллионерши и её преданного охранника.

– Охранник не преданный, – я выпрямился, но взгляд не отвёл. – Охранник... мотивированный.

– Какая разница? – она покосилась на меня, в её глазах блеснули искорки.

– Большая, – ответил, не вдаваясь в подробности. – Для меня – точно.

Девушка ничего не сказала, только улыбнулась, от этой улыбки у меня в груди снова стало тесно. Чёрт бы побрал эту женщину. Она играла свою роль, но при этом умудрялась быть самой собой. И это сводило с ума.

Перерыв закончился. Ведущий вновь поднялся на сцену, его голос прозвучал уже не так сладко – в нём появилась нотка предвкушения. Сейчас начнётся то, ради чего все собрались.

– А теперь, дамы и господа, – он сделал эффектную паузу, обводя зал взглядом, – мы подошли к главным лотам нашего вечера. Уверяю вас, они стоят того, чтобы ждать.

Саша чуть подалась вперёд. Её спина выпрямилась, подбородок поднялся. Линия её шеи напряглась, блеснули глаза. Азарт.

– Приготовьтесь, – шепнул я. – Сейчас начнётся главное.