Глава 9

Работа над домом близилась к завершающей стадии. Каркас интерьера был готов: стены, полы, сложные системы освещения, ниши, встроенная мебель. Начался самый творческий и одновременно самый нервный этап – наполнение мебелью, текстилем, декором. И тут не могло быть мелочей - каждая деталь должна была работать на создание той самой концепции «Память света».

Именно на этой почве вспыхнул самый жаркий и принципиальный спор. Поводом стал диван для гостиной. Вероника, после долгих поисков, остановилась на модели итальянского бренда. На её взгляд, это был шедевр дизайнерской мысли: низкий, вытянутой формы, с обивкой из шенилла цвета пыльной розы. Он был безупречен. Он был произведением искусства. Он идеально вписывался в визуализацию.

Артём выслушал Веронику, изучил каталог, даже съездил посмотреть диван в шоу-рум, а потом сказал своё категоричное «нет».

- Он неудобный, - заявил он, усевшись на этот шедевр и демонстративно откинувшись на жёсткую, низкую спинку.

- Это не кресло в кинотеатре, - вспыхнула Вероника. - Он задаёт геометрию пространства! Он - арт-объект!

- Мой дом - не музей, - парировал Артём, поднимаясь с дивана. - Я хочу на нём лежать, читать, засыпать, сидеть и смотреть в окно на реку. На этом… экспонате, ты можешь только эффектно позировать. А я хочу просто жить, я не собираюсь в доме позировать для фотографов, журналюг, блогеров. Я не собираюсь строить из себя того, кем не являюсь. Да, я вынужденно публичный человек, но это не отменяет того, что я человек, у которого должно быть место, где он может быть собой.

- Ты заказывал дизайн у профессионала! - голос её дрожал от обиды и злости. Месяц работы, поисков, согласований коту под хвост. - Ты доверял моему вкусу!

- Я и доверяю, - он подошёл ближе, его глаза сверкали. - Но твой вкус сейчас зациклен на том, чтобы сделать всё безупречным и неуязвимым, как крепость. А я хочу не крепость, я хочу дом, в котором можно расслабиться, быть неидеальным.

Они стояли посреди огромной, почти готовой гостиной, и их спор эхом отражался от голых стен.

- Ты просто боишься, что твоя новая жизнь не дотянет до уровня этого дивана! - выпалила она, желая задеть его больнее. Боже, какую чушь она сморозила.

- Новая жизнь? - Артём горько усмехнулся. - Вера, я уже несколько месяцев живу на стройке, сплю в кабинете на раскладушке и ем холодную пиццу. Вся моя «новая жизнь» сейчас - это вот этот дом. И ты. И наш еженедельный спор о каждой ручке и каждой розетке. И знаешь что? Мне нравится! Да, я отсюда управляю бизнесом, но живу этим домом! Это единственное, что имеет для меня смысл. Так что, пожалуйста, найди мне диван, на котором можно расположиться с ноутбуком. И который будет достаточно прочным, чтобы выдержать, если я вдруг рухну на него пьяный от счастья или от тоски.

Произнеся это, Артём выдохнул, отвернулся, провёл рукой по идеально гладкой поверхности мраморной стены.

Такого Артёма она не знала. Даже в прежние времена он никогда не позволял увидеть, что ему трудно, что он устал, что он живой и совсем неидеальный. Имидж неуязвимого, всесильного стал его натурой, заключив в броню.

Вероника смотрела на Артёма широко раскрытыми от удивления глазами. Гнев ушёл, оставив после себя странное ощущение, которое требовало и её раскрыться, позволить себе быть слабой.

Только перед очень близким человеком, женщиной, которой всецело веришь, доверяешь, мужчина может показать свою уязвимую брешь. От этого он не становится слабым, он становится открытым и честным.

Артём просил не о диване. Он просил о праве на обычную, простую жизнь. О праве на ошибку, на неидеальность. Всё, что она создавала, было броней, а он хотел снять эту броню. Быть собой в своём же доме.

- Хорошо, - тихо сказала она. - Я поищу другие варианты.

- Спасибо, - ответил Артём, но не обернулся.

На следующий день Вероника привезла с собой не каталоги, а ланч-боксы с горячим домашним супом, котлетками с пюре, салатиками и свежим хлебом. Они уселись на ящики с плиткой на кухне, которая уже была почти готова, и ели в тишине, смотря на монтируемую барную стойку из тёмного дуба.

- Я была не права с диваном, - сказала она, наконец, не глядя на Артёма.

- А я был груб, - ответил он, отламывая кусок хлеба. - Просто… мне кажется, ты до сих пор делаешь этот дом для какого-то абстрактного идеального клиента. А не для меня. А я не идеален. И никогда таким не буду.

- Я знаю, - сорвалось у неё.

Потом она добавила:

- Но я всегда делала всё на максимуме. Это мой принцип.

- Твой максимум - это красота, - сказал он. - А иногда нужна просто добротность, простота, надёжность. Как этот стол, - он похлопал ладонью по столешнице. - Его фото не будут публиковать в журналах, но на нём можно будет резать хлеб, раскладывать чертежи, играть в карты. И через двадцать лет на нём останутся царапины и пятна, которые будут рассказывать историю. Нашу историю.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было вызова или мужского превосходства.

- Позволь дому быть живым, Вера. Со всеми шероховатостями, огрехами Он не должен быть стерильным и показным.

После этого что-то сломалось или, наоборот, встало на свои места. Их обсуждения стали менее напряжёнными. Вероника начала предлагать не только эстетические, но и практичные решения. Артём, в свою очередь, стал чаще прислушиваться к её аргументам о гармонии и стиле. Они нашли баланс. Это были уже не споры ради споров, чтоб настоять на своём или оставить за собой последнее слово. Теперь они, возможно, до конца не осознавая, наполняли жизнью свой дом.

Как-то раз, засидевшись допоздна над планом расстановки света в зимнем саду, они оказались запертыми на объекте - охранник, не заметив их, поставил дом на сигнализацию. Было поздно звонить кому-либо, да и не хотелось. Они разожгли первый пробный огонь в камине, облицованном тёмным песчаником. Пламя отбрасывало причудливые тени на стены, на их лица.

Артём принёс из погреба бутылку красного вина и два простых стеклянных стакана.

- За проект, - сказал он, поднимая свой.

- За проект, - откликнулась она.

Они пили молча, глядя на огонь. Вино было терпким, с долгим послевкусием.

- Я продаю пентхаус, - вдруг сказал Артём. - И машину. Ту, спортивную.

Вероника удивлённо подняла на него глаза.- Зачем?

- Они из того, прошлого времени, куда я не хочу возвращаться. Они вехи моих ошибок там, которые я не хочу тащить за собой. Да, я не забуду о том, как накосячил, но, исправляя, ни к чему тянуть в настоящее и будущее.

Артём сделал паузу, похоже, признание, на которое он всё же решился, далось ему не так просто.

- Деньги пойдут в фонд, который поддерживает женщин-предпринимателей после развода, - добавил он без пафоса. - Не подумай, что это жест в твою сторону. Это просто… санация прошлой глупости, очищение, возвращение, что задолжнал

Он смотрел на огонь, и его профиль в свете пламени казался высеченным из того самого тёплого камня.- Я много думал, - продолжил Артём, - о том, что значит быть сильным. Раньше я думал, что сила - это брать то, что хочешь. Теперь я понимаю, что настоящая сила - это умение заслужить то, что однажды оттолкнул, потерял, не хранил. И жить с последствиями, если не получится.

Вероника не знала, что ответить. Её сердце бешено колотилось. Она обхватила стакан обеими руками, сделала ещё один глоток вина, чтобы скрыть волнение дрожь в руках.

- А что, если не получится? - спросила она, и её голос прозвучал глухим от напряжения шёпотом.

- Тогда у меня будет лучший дом на свете, - он повернулся к ней, и в его глазах отражались языки пламени, - Спроектированный лучшим дизайнером. И это будет памятник моей глупости и её преодоления. Не самый плохой итог.

Он улыбнулся. Улыбка была грустной, без привычной самоуверенности. И от этого Артём стал в тысячу раз опаснее, потому что таким уязвимым, честным, сжигающим мосты он стал для Вероники настоящим. Таким его было невозможно ненавидеть. Таким его можно было только принять, а значит пустить в свою жизнь, в сердце, в душу. И тогда обратной дороги уже не будет.

Огонь в камине потрескивал. Где-то в системе еле слышно загудела вентиляция. Они допили вино, и тишина между ними перестала быть непреодолимой стеной.

Когда охранник, наконец, пришёл и открыл дверь, было уже за полночь. На прощание Артём не сказал ничего, просто кивнул. Всё было сказано, надо осмыслить и принять или отказаться от второго шанса навсегда.

Вероника села в свою машину и долго сидела, глядя в темноту, чувствуя на губах вкус вина и дыма, а в груди рождалось тревожное своей непредсказуемостью новое, непонятное чувство.

Оно было похоже на то, как если бы в идеально спроектированном, стерильном пространстве её души, какое она выстроила для себя, спасаясь от боли, закрываясь от любви, вдруг пророс сквозь асфальт дикий, колючий, невероятно живучий побег. И она ещё не знала, вырвать его с корнем или дать ему изменить весь ландшафт. Неожиданно вспомнился сам собой горьковатый, ненавязчивый, но стойкий и неповторимый по своей запоминаемости запах трав, которые ей прислал Артём.

Вероника уехала домой, но её сердце, похоже, уже поселилось в доме памяти света.