Глава 20
Застываю у двери ванной комнаты, в которой царит полумрак. Свет явно так настроен, и я понимаю почему.
Она боится видеть свое тело в ярком свете.
Она всё еще стесняется своих шрамов.
Ей до сих пор больно от того, что ее тело несовершенно — так она считает.
Только, по мне, это вообще не соответствует действительности.
Нет, я не сумасшедший и не идиот.
Конечно, я вижу всё.
И розовые шрамы, и стянутые куски кожи, которые уже не исправить никакими операциями и шлифовкой.
Я вижу.
Но меня это не отталкивает.
Наоборот.
Я испытываю дикую потребность прикоснуться к ним губами, трогать, ласкать, целовать, облизывать. Дарить ей удовольствие и получать свое.
Словно одержимый, брать, присваивать, укрывать от всего мира.
Потому что только моя.
Только мне принадлежит.
Именно так хочу.
Видимо, мои глаза горят безумием, когда я делаю шаг к ней.
— Нет, пожалуйста, не надо…
Вера пытается сдержать пой порыв, но это бессмысленно.
Встаю на колени у большой ванны, срывая с себя форменную куртку, футболку…
— Роман, что вы… что ты творишь… прекрати…
Она пытается подняться, но я не даю.
Грудь прикрывает, ахая, но я убираю ее руки, держа за запястья, открывая обзор на роскошные полушария с ярко-розовыми сосками.
Они другими стали.
Это я понимаю.
Двадцать лет прошло.
Вера сына нашего кормила.
Я помню, какими они были: аккуратными, чуть вздернутыми, тяжелыми на ее хрупком теле. Нереально красивыми.
Они и сейчас невероятно хороши. Еще более полные, еще более тяжелые, но всё еще упругие.
— Что вы себе позволяете, товарищ генерал, — хрипло шепчет она, когда я тянусь губами к ее порозовевшей от горячей воды коже.
— Пока ничего, красивая, но позволю всё, поверь.
— Вы… вы не можете… не имеете права, я…
Поднимаю взгляд, смело смотрю в ее глаза.
— Может, и не имею. Но это не важно. Значит, возьму то, на что у меня нет прав. У нас это называется нападение. Атака. Захват территории противника. Эту науку, милая, я очень хорошо знаю. Умею присваивать то, что мне не принадлежит.
И с силой тяну на себя, прижимая ее влажное тело к своему, напрягшемуся, натянутому, как струна, в ожидании.
— Рома, нет, нет, Ром…
— Да…
— Пожалуйста, я прошу, я не хочу, я…
— Не хочешь? — Смотрю так, чтобы у нее сомнений не осталось, на слово ей верить я не собираюсь и готов проверить, что она там хочет, а что нет.
— Прекрати, это… это будет насилие…
— Насилием будет, если я прекращу, Вер.
— Пусти… господи…
Головой качаю, сам встаю и ее поднимаю из пены белоснежной, которая струится по телу. Вжимаю в себя.
Она ахает, почувствовав всю гребаную серьезность моих намерений.
— Рома, нет…
— Внятно объясни, почему нет? — всё-таки спрашиваю, не отрывая взгляд и ей не давая увильнуть.
— Потому…
— Это не ответ.
— Потому что нет! Потому что я не могу, я не готова, я не хочу, я…
— Не хочешь? Я ведь проверю, Вер, я не шучу.
— Не надо…
Чувствую, как бедра сжимает, только вот ей это не помогает ни фига.
Всхлипывает, чувствуя мои пальцы там, в самом теплом уголке ее тела, закрыться пытается, только вот это бесполезно. Чуть раздвигаю ее бедра, дотягиваюсь, пальцы окунаю в мягкую плоть…
Влажная… не потому, что из воды достал горячей.
Нет.
Не обманешь меня, девочка… влажная по другой причине.
Удерживая ее, опускаюсь на колени, прижимаюсь лбом сначала, потом губами провожу по расщелине.
— Господи, Зверев, ты… пусти… ненавижу тебя… ненавижу, ты…
— Тихо… тихо… — Поднимаюсь резко, к себе прижимая. — Успокойся, красивая…
— Отпусти… не трогай… не смотри…
— Буду смотреть. И трогать буду, красивая…
Лицо ее в ладони заключаю, взгляд ловлю.
— Слышишь меня, глупая моя девочка? Всё буду с тобой делать. За все двадцать лет. Поняла?
— Нет… не хочу! Не смей…
— Тише… тише…
Вытаскиваю из воды, на руки поднимаю, забив на воду, которая стекает. Полотенце хватаю, на ее тело набрасывая.
Она не вырывается, висит на мне безвольно, всхлипывает.
Нет, родная, не обманешь.
Ты этого хочешь, как и я.
И не сбежишь от меня.
Не спрячешься.
Никак.
Никогда больше.
Несу ее в спальню, которая прямо напротив ванной комнаты, тут полумрак, шторы блэкаут, но закрыты не полностью. Тянусь к выключателю, видеть ее хочу.
— Нет, не надо, пожалуйста…
Что ж…
Понимаю, что стесняется моя милая, знаю, что это нормально. Что ж, пусть. Пока. На первый раз. А уж потом я оторвусь по полной. Каждый след, каждый язычок пламени на ее теле изучу, оближу, обласкаю.
Всю ее возьму.
Усмехаюсь, соображая, что этим своим «нет» она сейчас мне «да» сказала.
Свет нельзя.
А вот всё остальное…
Можно, генерал!
Можно!
Сегодня тебе можно всё остальное.
Укладываю на кровать, покрывало откидывая, и тут же вжимаюсь в развилку между бедер головой. Рычу, аромат вдыхая.
Только ее.
Такой нежный. Такой острый.
Я его помню.
Он, как боль фантомная, всё время был со мной.
Везде его искал.
Запах моей женщины.
Моей Веры…
Целую, раздвигая, губами зарываюсь в мягкие складки…
— Боже, Рома… нет… пожалуйста… да… боже… О, господи…
Да! Да! Именно!
Течет подо мной, чувствую, вся опухает, раскрывается, языком забираюсь в самые потаенные места, вылизываю посасываю, как голодный зверь, набрасываюсь на свою добычу.
Только моя!
Только для меня созданная!
Только мне вот так дающая.
Это я точно знаю.
И плевать, что был муж, а может, и не только муж. Точно плевать.
Если мужчина решает, что женщина его — ему плевать на всех других.
Не было их.
Я застолбил.
И закрыл эту тему.
Моя женщина.
Я первым был и последним стану…
— Роман… боже…
Смазка прямо течет из нее. Изголодалась моя девочка по любви, по страсти.
Сейчас всё будет.
Сейчас будет хорошо.
Сейчас получишь то, что должна была получать все эти годы.
И буду вымаливать прощение на коленях за то, что дурацким слухам поверил и не проверил сам, что, да как, что к чему.
Лижу, пальцы проталкивая, клитор всасываю, остановиться не могу, притормозить, просто сил нет, в агонии горю, хочу ее оргазм своими губами испить, до дна испить.
— Рома! Господи… нет… пожалуйста… боже… да, еще, еще, сильнее. Боже… прошу… да… да…
Ее громкие стоны, крики будоражат, еще сильнее распаляют, еще больше окрыляют.
Чувствую, как напрягается, вытягиваясь, выгибается дугой дикой и кричит, изливаясь в мой рот, так обильно, бурно, горячо, остро…
Охрененно.
Божественно…
А потом… потом закрывает лицо, содрогаясь в рыданиях.