Глава 21

Реву и не могу остановиться.

Умираю внутренне.

Умираю от осознания того, что я потеряла.

Потеряла и, возможно, потеряю снова.

— Вера, Верочка… любимая, ну что ты… тише, тише, родная, что? Я сделал тебе больно? Что ты?

Сил хватает на то, чтобы головой качнуть.

Боже, что же я делаю? Я же его… оттолкну просто?

Он ведь…

Он для меня старался, он… а я…

— Всё… всё хорошо, хорошо… — Пытаюсь успокоиться, сдержаться… но слезы снова взрываются, стоит только на него посмотреть.

Какой он!

Какой красивый, господи!

Он с возрастом только лучше стал!

Еще… еще шикарнее!

Такой мужчина, и я…

— Вера…

Берет мое лицо в ладони, глаза в глаза смотрит, не дает отвести.

— Вера, ты… ты моя женщина, моя, поняла? Самая желанная, самая красивая. Хочу тебя, слышишь? Умираю, как хочу…

Он говорит, а я плыву… таю… плавлюсь. Растекаюсь от его слов.

Так хорошо!

Хорошо, что можно ни о чем не думать!

Что можно вот так лежать и…

Да, не хочу ни о чем.

Ни о проблемах.

Ни о бывшем.

И об Альбине тоже… Может, я сука сейчас, но я никогда не была сукой… один раз ведь можно и попробовать?

— Рома… люби меня… пожалуйста… Люби… Меня никто, никогда так… Мне ни с кем… я… я только с тобой. У меня и не было больше никого.

— Плевать, было — не было. Моя ты, поняла? Я не святой. Я… Твой я, поняла? До конца, до донышка. Твой.

Говорит, раздвигает мне ноги коленом, я только чувствую, как там мокро, и жар чувствую, его огонь, его твердость.

Его член, боже!

Мне и стыдно, и хорошо, и… эмоции через край. Переполняют.

Как же прекрасно это!

Как хорошо!

В сорок лет, господи…

Боже…

Он делает это медленно, в глаза мне смотрит.

Заполняя собой до краев. И я вижу, как его взгляд затуманивается. Как он зубы стискивает, шипит, словно обжегшись…

Сам обжигается и меня опаляет.

Мой ожог… самый страшный ожог моей жизни.

Не те, что на коже у меня.

Он.

Один. Единственный.

Ожог, который навсегда мою жизнь перевернул.

Который показал, что значит желанной быть, любимой. Пусть я тогда ему и не поверила.

Он меня изменил. Всю.

Я в себя поверила.

Пусть не нашла счастья женского, но не нашла потому, что он был для меня потерян.

Он… мой пожар.

Мое пламя.

Огонь мой.

Сына мне подарил.

Счастье мое.

Мою главную в жизни удачу.

Мою главную в жизни победу.

Господи, как же мне с ним хорошо.

Опять до слез!

Всхлипываю, выгибаясь, стараясь ближе быть. Еще ближе.

Срастись, кожей вплестись друг в друга.

Сильно. Страстно. Ярко.

Жадно…

Я голодная до него, дико голодная.

Тянусь губами, встречая его влажный рот.

— Какая ты нереальная… волшебница моя… сказка… Господи… хорошо как…

— И мне хорошо, товарищ генерал…

— Вера…

Целует, врывается в меня, вылизывает, срывается с катушек. Несет нас обоих к финалу оглушительному.

Нет, еще рано! Не хочу так быстро. Еще хочу, дольше хочу…

Генерал мой двигается быстро, потом замедляется, тоже хочет продлить удовольствие, стонет, прижимается к моей шее, покусывает, шрамы языком обрисовывает. Мне не больно, не страшно, я не боюсь, что его это оттолкнет.

Сейчас, с ним, я понимаю, что мои шрамы — это моя суть.

То, что было снаружи, проросло внутрь.

Они сделали меня мной.

Сделали меня сильнее.

Мне только нужно верить в это.

В то, что я могу быть любимой.

В то, что такой, как Зверев, может меня любить.

— Вера… какая же ты сладкая, Верочка моя… нежная моя… дорогая моя… девочка… волшебная моя… Моя фея…

Он говорит, двигаясь поршнем внутри, хрипит, приподнимается, чуть позу меняя, мои ноги себе на плечи закидывая, ахаю с непривычки, вижу пламя в его глазах, такое жадное пламя.

Он выходит из меня, проводит головкой по складкам, словно дразнит и ласкает. Это оказывается так ярко, так остро, особенно когда горячая кожа касается моего клитора.

Господи, я даже не представляла, что это может быть так!

Тогда, с ним, в молодости, всё было иначе.

Хорошо, сладко, остро, горячо, но иначе!

А сейчас…

Сейчас словно он одним движением вспарывает, как лезвием, всю мою женскую суть, прогоняет все страхи, все сомнения, всю скованность.

Он открывает мне меня.

Меня настоящую.

Жадную до страсти.

Готовую любить до обморока.

Горячую.

— Давай, девочка, давай, раскрывайся, кайфуй, давай…

И я делаю всё, что он говорит мне.

Раскрываюсь.

Блаженствую.

Отдаю ему себя всю.

И снова он входит до упора.

И снова вламывается в меня до самого дна.

Упираясь, дышит тяжело, в глаза смотрит…

— Вера… Вера моя, единственная… Хочу в тебя, слышишь? Хочу… я…

Я едва понимаю, о чем он.

Мы без защиты.

Мы оба без всякой защиты.

Ни о чем дурном я не думаю, мне в этот момент абсолютно плевать.

На то, что было у него.

На всё.

Хочу ему принадлежать вся.

Хочу…

Я не уверена, что я могу забеременеть, а если смогу… это будет прекрасно!

Это будет самое прекрасное, что произойдет со мной. После моего Ромашки — самое-самое.

— Я твоя, генерал, вся твоя…

Он с яростным стоном продолжает. Еще, еще и еще…

У меня внутри всё сжимается, скручивается, напрягается и… взрывается, словно спущенная праща, выпускает снаряд. Взлетаю с ним и парю…

В блаженстве.

— Вера… господи…

— Ромка…

Я чувствую, как внутри изливается его горячее семя. Щекочет. Приятно. И радостно.

Так радостно, что я смеюсь. Просто смеюсь…

И он, он тоже смеется.

— Ты чего?

— А ты?

— Мне хорошо, я счастлива.

— И я счастлив.

Лежит на мне и смотрит. И я на него смотрю. Разглядываю. Лучики радости в уголках глаз, эти морщинки. И на лбу, между бровей. Ресницы такие же длинные, губы очерчены четко, линия стала жестче, подбородок упрямый.

Красивый мужчина.

Мой мужчина.

Мой…

И не мой…

Не важно сейчас. Плевать на всё.

Эта ночь точно наша. Только наша.

Прижимаюсь к нему, на груди прячась, он переворачивает меня, на себя укладывая.

Вздыхает.

— Что?

— А ты не чувствуешь?

Чувствую… он готов, его член даже немного не опал. Это… это нормально? Задаю вопрос вслух, и он отвечает смеясь.

— В моем возрасте некоторые уже и разок еле могут без стимуляции, так что…

— Это чудо?

— Это не чудо, Вера, это ты. Моя женщина, понимаешь? Моя.

Его.

— Если для тебя это слишком, скажи.

— Слишком что? — Я не успеваю до конца выговорить вопрос, как чувствую твердую головку, упирающуюся в мои складки. Охаю.

— Прости, я слишком долго ждал.

— Долго?

— Двадцать лет…

Говорит и проталкивается внутрь, насаживая меня, прижимая и снова беря в плен мои губы…