Глава 10

Так называемый Рехаб — жалкое зрелище.

Какой-то древний барак, хорошо, не деревянный, но горит явно прекрасно.

Горит.

И где-то там в подвале, в карцере девушка Вера. Вернее, уже женщина.

Вера.

Та, которая уже пережила один страшный пожар.

Если, конечно, это она.

Сейчас, когда я иду туда, я думаю об одном. Пусть это будет другая Вера. Господи, пусть!

Молитву читаю.

Как говорят, на войне, на передовой атеистов нет.

Это истина.

Там все Богу молятся. Любому.

Просто…просто Богу. Хоть кому-то кто услышит.

Потому что там нельзя без веры. Если нет веры — ничего нет.

Пустота.

Это страшно.

Хочется думать о том, что есть кто-то, кто в самую страшную, чёрную минуту будет рядом.

Протянет руку помощи.

Поддержит.

Замолвит за тебя слово перед высшими силами.

Ангел хранитель.

Кто бы ни была та женщина внизу, пусть ангел хранитель будет с ней.

— Ром, опасно, — говорит брат, — может…может подождём пожарных?

— Она там задохнётся, понимаешь? Надышится дымом.

Женька кивает. Но хмурится. Вздыхает.

- Давай я пойду!

- Стоять, старший лейтенант. Поперёк батьки…

- Ты мне не батька…

- Спокойно, братушка, всё хорошо будет. Сам же знаешь, я у нас заговорённый, ни чума, ни пуля не берёт. И огонь тоже не возьмёт. Плавали, знаем.

Я не шучу. Не кривлю душой.

Я на самом деле заговорённый. Это мне одна шаманка на Ближнем Востоке сказала.

Красивая женщина. Из туарегов.

Было непонять сколько ей лет. Тридцать? Пятьдесят? А может, может все сто?

Просто пустыня была к ней милостива – так про неё говорили. У туарегов лица скрывают не женщины, а мужчины.

А женщина может выбрать себе мужа или любовника на ночь. Просто привести его к себе в дом.

Поэтому его лицо должно быть закрыто, чтобы никто не знал, с кем она провела ночь.

Эта хотела провести ночь со мной.

И я не отказался.

Было хорошо. Очень хорошо. Что она со мной делала – не знаю сам. Это был не секс. Не просто секс. Это был полёт за пределы сознания. Медитация. Транс. Мне казалось, мы парим над ложем из шёлковых подушек. Она шептала мне на своём языке. А потом вдруг заговорила на русском. Да, да, на чисто русском – так мне казалось.

«Заговорённый ты. Боли не чувствуешь. Страха не чувствуешь. Боль и страх проходят мимо, не видят тебя. И смерть тебя не видит. Она видит тех, кто рядом с тобой. Береги их. Жить будешь долго. Но счастье своё должен заслужить. В огне его найдешь».

В огне…

Вот я и иду в огонь.

На меня накидывают пледы, выливают пару вёдер воды.

— Жень, звони сразу в “скорую”, объясни, что и как, пусть быстро приезжают, лучше — реанимобиль.

— Есть, товарищ генерал.

— Спокойно, все хорошо будет.

Брат кивает.

— Осторожно, смотри, Ром…если проблемы…

— Я ж не сумасшедший. Ладно, все, время — деньги.

Бегу, спускаюсь, жар сумасшедший, наверху, огонь гудит.

Внизу тихо, но все в дыму.

И голос, я слышу и голос.

— Откройте! Выпустите меня, помогите!

Дверь закрыта с моей стороны, ногой сбиваю замок хлипкий, дверь распахиваю.

Она буквально падает в мои объятия.

Падает и ревёт.

А я…я понимаю, что это она.

Моя Вера.

Вера Маресова.

Та самая.

Девочка с обожженной душой, которая меня так некрасиво отшила.

И которую я так хорошо помню.

Может, потому что отшила и помню?

Ха! Хрен там.

Помню, потому что…потому что любил её.

Эту девочку Веру.

Любил.

Тащу ее наверх, закатывая в плед.

Поднимаюсь и замираю.

Передо мной стена огня. Этого не было ещё минуту назад! Чёрт…

Я знаю, что так бывает.

Огонь не прощает ошибок, и действует так, как надо ему.

Ему плевать на то, что мы хотим жить.

Он тоже жить хочет.

И жрать.

Вот и жрёт все вокруг. Облизывает.

Вдыхаю.

Хриплю ей:

— Не дыши, и не бойся. Я тебя вытащу.

Шагаю со своей драгоценной ношей прямо в эту живую стену.

Бегу, не глядя перед собой, потому что не на что глядеть.

Я заговорённый. Заговорённый.

Огонь меня не берёт.

Смерть проходит мимо.

Она меня не видит.

Близких видит.

Это так. И близких я теряю.

Рита. Катюша… не уберёг их. Не уберёг…

Веру я спасу. Для себя ли, нет – не знаю. Спасу.

Пара мгновений, быстро, очень быстро я оказываюсь на воздухе, буквально падаю, на колени падаю.

Пытаюсь откашляться.

Понимаю, что женщина в моих руках не дышит.

— Эй! Эй, красивая! Дыши! Дыши, чёрт побери тебя! Где “скорая”? Мать твою! Где врачи?

— Сейчас, сейчас будут, Ром, ты горишь.

Брат срывает плед, поливки меня водой.

Отхожу немного, смотрю на неё…

Вера…

Как я её узнал? Она изменилась, конечно.

Но сейчас…сейчас передо мной та же девчонка, малышка, которой нужно было в библиотеку, которая не понимала высшую математику и ни с кем не целовалась.

И какой это был кайф, знать, ты первый. Первый во всем.

— Что с ней, товарищ генерал? Жива?

Это спрашивает та же громадная тетка, которая и сказала мне про пациентку рехаба, почему-то сидящую в карцере.

— Жива. Молите бога, чтобы была жива.

— Я не виновата, не я ее сажала, такие правила. Я…

— Правила? Что ж…хорошо, что для меня нет правил.

— Что?

— У меня индульгенция. Имею право убивать всех, кто по моему мнению составляет опасность для государства.

— Ч .. Что? Я…это, правда, не я…я не отдаю приказы, я исполняю, я…

— Почему вы думаете, что исполнитель не пострадает? Это же был ваш личный выбор — подчиняться приказу или нет?

— Вы же генерал? Вы же знаете, что т приказы не обсуждаются!

— Я знаю, что нельзя отдавать приказы, которые нельзя выполнить. А ещё приказы, которые противоречат человечности.

— Я…я ей помогла. Она…она звонила с моего телефона.

Ясно все. Дама тоже хочет себе индульгенцию. Что ж…

Вера бледная как смерть, вся ледяная, только руки красные — колотила ими по двери.

Пытаюсь нащупать пульс.

— Она жива? Жива?

Надеюсь.

Надеюсь жива.

Минут пять проходит — приезжает врач.

Я как раз пытаюсь искусственное дыхание делать. Рот в рот.

И думать именно о дыхании.

А не вспоминать ту ночь, двадцать лет назад.

Ее податливое тело. Такое же хрупкое.

Сейчас грудь стала больше, и бёдра. Совсем не много.

Именно так, как надо.

Естественно, что она изменилась за двадцать лет.

Стала женственнее.

Слаще…

Чёрт, не о том думаешь, товарищ генерал…

— Грузим в машину, кислород дайте.

— Куда вы ее повезёте?

— Вариантов не много, одна клиника городская.

— Отвезите в военный госпиталь, я договорюсь.

— Не можем мы в госпиталь, никак. Не наша епархия.

— Зато моя. Везите, я все беру на себя.

— Можно поинтересоваться, кто такой смелый.

— Генерал Зверев.

— Зверев… — слабый, хриплый голос пострадавшей Веры заставляет обернуться и напрячься.

— Вера?

— Это не можешь быть ты…

— Очень даже могу. Помолчи. Тебе нельзя, наверное, говорить.

— Ты…ты не можешь быть тут.

— Интересно, почему?

— Потому что я тебя похоронила…