Глава 48

Илья.

Пальцы сжимаются в кулаки, грудь стремительно затапливает ярость… Не могу я его терпеть. Ни секунды… Лживая, лицемерная сволочь, кем он всегда был… Маринка его отшила в юности, а сейчас… Разглядела? Или забылась в его объятиях? Заполнила дыру, оставленную мной?

Видит Бог, я и сам не знаю, зачем изменил? Расслабился, выпил лишнего и… потянулся к свежей крови…

Это ведь круто – быть для кого-то «талантливым, красивым, мужественным Ильей Петровичем». Во мне родился дебильный мачо… И все выстроенные годами принципы, разрушил…

Почему-то, тогда я решил, что Лада – новая жизнь, глоток свежего воздуха в жаркий день, лед в пустыне и огонь в тундре… Что-то во мне остро нуждалось во внимании…

Хрен знает… Может, наступил злополучный кризис среднего возраста, когда прежние достижения кажутся пылью? Чем-то второстепенным, неважным…

Почему-то семья тоже показалась обузой… Тем, что мешает мне – тупому идиоту – развиваться…

Разве я обдумал свое решение? Скорее нет, чем да…

Я протрезвел, понимая, что предал Марину и не могу больше смотреть ей в глаза… Жить двойной жизнью, обнимать, строить из себя примерного семьянина, кем она меня считала… Я и сам себя считал таким! Что могло произойти?

Я по всем фронтам обломался! Прав был Юра – надо было все обдумать, а не бросать жену… Как бы цинично это ни звучало, но мне стоило повременить с признанием… А что сделал я? Захотел стать хорошеньким… Это ведь так правильно – не лгать, а ударить ножом в грудь сразу, с размаху… Так, чтобы не мучилась.

Все во мне противилось лжи. Я не мог спать… Осуждение, вина отравляли все мое существо. Потому я и признался… Зачем что-то взвешивать, если все мозги стекли вниз?

Двойная жизнь оказалась не по мне… Мне хотелось быть честным с каждой из них.

И я искренне презирал тех, кто лжет, стремясь защитить измазанную в дерьме задницу… Они суетились, юлили, играли… Вечно контролировали все и… В конечном счете ошибались. Но я-то другой – честный мужик, а не какой-то там… Но все они в итоге понимали, ЧТО теряют… И… оставляли любовниц.

Разве тогда я думал, что потерял самое важное, что у меня было? Единственное, что, вообще, у меня было… Потому что потом ничего не осталось… Ничего, кроме чудовищной вины…

Но и тогда я не бросился просить прощение и умолять ее меня принять. Нет, я не мог допустить, чтобы моя девочка извалялась в дерьме…

Я презирал себя. Давил желание приехать домой, побыть с ней. С ними… Отстранялся, большую часть времени проводя на работе.

Что со мной случилось? Кто меня надоумил разрушить все? Я до сих пор не могу ответить на этот вопрос…

Как мог променять семью на мерзкий, дешевый товар? Я ведь любил Марину… По-настоящему любил. И никогда не считал ее прислугой или бесплатным приложением к журналу Мурзилка. Мы хорошо жили… Без скандалов, игр в молчанку и ссор… Да, иногда цапались, как и все…

Черт… Вот некоторые всю жизнь гуляют. Меняют женщин как перчатки и… Выходят из воды чистеньким. А я, весь такой порядочный и влюбленный, САМ признался жене…

Гадко на душе… Стыдно и плохо. Теперь такое состояние у меня всегда…

Всегда… тишина холостяцкой квартиры, бессонные ночи в неудобной кровати…

А еще мне гадко, что я принял влечение к этой твари за любовь… Ничего не хотел слушать, рвался, идиот, в бой! Юра умолял подумать, присмотреться, повременить… Все ведь открылось бы рано или поздно. Но я не смог… Лада сказала о беременности, и у меня сорвало крышу…

Медленно выплываю из омута воспоминаний и рывком распахиваю дверь в палату…

Что-то во взгляде Марины показалось мне странным… Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы не чувствовать такое…

И она же хотела поговорить?

– А вы… ты подождать не мог? – рычит Марк, отлипая от ее пальчиков.

– Не мог. Тебе пора.

– Что? – прищуривается он. – Слушай, ты… Бывший муж и предатель в одном лице. Скоро мы поженимся с Маришей, ребенка я запишу на себя.

– Марк, остановись, – выдыхает Марина. – Ребенок Ильи… И он будет записан отцом. Марк, я прошу тебя уйти. Здесь мой сын и мама. Я не готова сейчас к разговорам о будущем. Мне нужен покой. Прости…

Она боится его! Когда Марина боится, всегда сжимает что-то в пальцах. Будь то край футболки или шарфика, салфетку… И сейчас она теребит край больничного одеяла. Этому олуху, конечно, невдомек…

– Только потому, что ты просишь, малыш…

Он уходит, недовольно стиснув зубы. Она молчит, глядя на меня. Ждет, пока его шаги в коридоре окончательно стихнут.

– Дело в нем, Мариш? Что ты хотел сказать? Про то, что вы трахались, я расслышал, повторять не нужно.

– Он опасен, Илья. Он… псих. И я попала в его ловушку без шанса освободиться, – всхлипывает она.

Присаживаюсь рядом и беру ее за руку… Хочу обнять, прижать к груди и не выпускать, но я утратил это право, потому довольствуюсь малым…

– Рассказывай, что у тебя есть на него. Улики есть? Факты, показания? Как ты узнала об этом? Может, все это – обычная, бабская зависть? Вранье?

– Нет, он странно себя ведет. Не всегда, но… Я прошу твоей помощи. Если твоя женщина будет…

– У меня никого нет, Марин. Я живу один, ни с кем не встречаюсь и не сплю. Если это тебе тоже интересно, – чеканю, не глядя на нее. – И я готов защитить своего ребенка любой ценой.

– Так быстро прошла любовь к Ладе? – не выдерживает она. – Я все твои слова помню, Аверинцев. Мы разводимся, Марин… Я люблю другую. Прошла любовь, да? Надо же… как быстро.

– Марин, когда-нибудь я расскажу тебе все… Но сейчас… У меня нет нужных слов. Давай отложим разговор и сосредоточимся на Марке?