Глава 26

Демид

Как только дети уложены спать, Эля вся моя. Я несу ее в свою спальню, не тратя времени на разговоры, и она не сопротивляется. Обнимает меня за шею и податливо выгибает спину, пока я целую ее, нетерпеливо покусывая пухлые губы.

— Демид, свет… — напоминает она, когда я тянусь, чтобы снять с нее одежду.

— Хочу посмотреть на тебя, так что свет остается, — бескомпромиссно заявляю ей, душа протест еще одним поцелуем.

Фигура Эли стала более округлой после родов, и это сводит меня с ума. Я скольжу руками по ее изгибам, останавливаясь на тонкой талии с розовым шрамом от операции внизу живота, и прижимаюсь к нему губами, закрыв глаза и чувствуя, как под веками закипают слезы.

Черт! Не время сейчас для этих эмоций, но от них никуда не деться, потому что чувство вины и сожаление — мои постоянные спутники в последние недели.

— Демид, — шепчет Эля, запуская пальчики в мои волосы и поглаживая кожу головы. — Что?

— Ничего, — отвечаю ей, уткнувшись лбом в ее мягкий и удивительно плоский живот.

Я помню, каким он был округлым и большим, как она переживала, что больше не будет такой стройной, как раньше, но Эля зря волновалась, потому что ее тело идеально. Я прихватываю губами кожу, целуя выцветшие растяжки, и она трепещет подо мной, покрываясь мурашками и дрожа.

— Я так тебя люблю, Эль, — шепчу, прижимаясь ртом к ее нежной коже. — Ты моя. Ты вся моя. Скажи это!

— Твоя, — соглашается Эля, выгибаясь и вздыхая.

Я раздеваю ее, не оставляя без внимания ни единый участок кожи. Совсем не тороплюсь, как раньше, на этот раз мне плевать на желания своего тела. Я не могу ни на секунду оторваться от ощущения ее кожи под губами и руками, ее запаха, ее нежных рук, которые пытаются дарить ответную ласку, томных вздохов, ласкающих слух. В голове набатом бьет мысль, что это все не по-настоящему, что я могу проснуться в суровой реальности без Эли в любой момент.

Мучаю ее до самого рассвета, но даже после того, как Эля проваливается в сон, не могу заснуть. Не могу прекратить касаться губами ее плеча и ключицы, гладить ее волосы, перебирая мягкие пряди между пальцами. Солнце поднимается за горизонтом, едва освещая комнату, а мои глаза прикованы к ней. К ее красивому, умиротворенному во сне лицу, розовым губам, чуть приоткрытым и припухшим, мерно вздымающейся груди под тонким одеялом. Она так прекрасна, внутри и снаружи, но, как бы великодушно Эля ни вела себя, я понимаю, что никогда она больше не будет полностью доверять мне, потому что я сам разрушил ее доверие. Это осознание горечью клубится в груди, и, как бы я ни говорил себе, что мне достаточно даже крох ее внимания, одного ее присутствия рядом, понимаю, что это ложь.

У нас были идеальные отношения и идеальный брак. Я никогда не хотел кого-то другого, не после Эли, и никогда не захочу. Она — моя единственная, моя любовь. Мне повезло получить то, чего нет у других. Редкость настолько ценную, что встречается раз в жизни, да и то не в жизни каждого человека. А я взял и сам это погубил, поверив не ей, а кому-то чужому. Поступок, который я никогда не замолю и не смогу простить сам себе.

Будь я хорошим человеком, я отпустил бы ее. Позволил бы ей строить свою жизнь без меня, с кем-то, кто не обманет ее доверия и не заставит ее страдать. С кем-то, кто полюбит ее…

Нет! Никто неспособен любить Элю так, как я. Ни один мужчина на Земле. И я даже не собираюсь давать никому такого шанса, потому что Эля моя и только моя. Я эгоист и я не могу просто отпустить ее, потому что, пока она меня тоже любит, я буду делать все, лишь бы она была рядом. Даже если былого не вернуть, мы еще можем быть счастливы. Я сделаю все ради этого.

Эля ворочается во сне, переворачиваясь на другой бок, и мне приходится вытащить свою руку из-под нее, потому что ей явно неудобно. Наконец, когда она устраивается на спине, прикрыв глаза предплечьем, я снова расслабляюсь рядом с ней, но в этот момент раздается требовательный крик голодного малыша. Мигом выключаю радионяню и бегу к нему, натянув на себя сброшенные ранее брюки.

Малой яростно сучит ручками и ножками в своей кроватке, плача так, что содрогаются стены. Быстро подхватываю его на руки и укачиваю по пути на кухню.

— Обжора нетерпеливый, — выговариваю успокаивающемуся толстячку, щипая за пухлую щечку и давая пока соску, которую тот жадно сосет, моргая влажными глазенками.

Быстро включаю чайник и слежу, чтобы он не перегрелся, после чего готовлю смесь и, дав бутылочку капризничающему ребенку, несу его обратно в спальню.

Пока Димон ест, умудряюсь поменять ему памперс, а к концу кормления малыш уже засыпает, так что я сам держу бутылочку, пока он не перестает сосать, окончательно забывшись во сне.

Убрав почти пустую бутылочку на тумбочку, накрываю слегка вспотевшего сына одеяльцем и вытираю его лицо чистой салфеткой. Тот только причмокивает губами. Сажусь рядом, наблюдая за ним и чувствуя, как знакомо щемит в груди, но не позволяю себе снова поддаться сожалениям. Когда глаза уже сами начинают закрываться от усталости, тихо выхожу, выключив свет, и проверяю Соню. Моя малышка мирно спит в своей кроватке и даже одеяло умудрилась не сбросить во сне. Поцеловав ее в лобик, возвращаюсь к Эле и ложусь рядом, накрывая ее ладонь своей. Мне кажется, я вот-вот засну, устал так, что сил нет даже двинуться, но собственные мысли, став врагами, не дают забыться сном. Остается только продолжать любоваться своей прекрасной женой и надеяться, что завтра я проснусь рядом с ней и это все же был не прекрасный, но обманчивый сон.

Эля

Официально мы с Демидом не миримся, не называем вещи своими именами, но по факту он каждую ночь ночует у меня. Спим в одной постели и любим друг друга до изнеможения. Заботимся о детях и друг о друге. Его вещи переехали к нам, зубная щетка заняла свое законное место на полке в ванной. Мы не говорим о будущем, ничего не планируем, а живем одним моментом. И этот момент распадается на тысячу мельчайших частичек счастья. Незамутненного, чистого, понятного без слов. Моменты без примесей грязи, без прошлого и будущего. Ничего не хочется решать, никуда не хочется спешить. Мы просто сливаемся в единое целое, восполняя пробелы, убирая лишнее, оставляя только самое важное. Семью и любовь.

Но ничего не длится вечно, и хрупкий кокон счастья разбивается на осколки, когда внешний мир вмешивается в нашу жизнь в виде моей мамы, которая нежданно-негаданно решает нагрянуть к нам в гости.

Звонок раздается прямо с утра в субботу, когда я счастливо потягиваюсь в постели. Высыпаюсь впервые за долгое время. Демиду не нужно на работу, и он взял на себя заботу об обоих детях. Не знаю, откуда у него взялись силы, меня он измучил за ночь полностью. Спала как убитая, позабыв обо всем. Улыбка все еще держится на лице, когда я, сонная, выползаю в коридор, потягиваясь.

Сонечка бежит к двери, чтобы открыть, но, конечно же, спрашивает, кто там.

— Бабушка, — раздается недовольный голос моей матери, приглушенный дверным полотном.

Переглядываемся с Демидом. Он быстро натягивает футболку, до этого он расхаживал в спортивных штанах, держа на руках Бусю. Я ищу взглядом домашнюю одежду, но, поскольку вчера Демид был крайне нетерпелив и куда-то ее закинул, не удается ее отыскать. На мне только майка и трусики, и в этом неподобающем виде, с растрепанными волосами и припухшими губами, только накинув сверху халат, висящий в ванной, я и встречаю мать.

— Думала, уж не откроете, — ворчит она недовольно, впихивая Демиду в руку пакет. — Вот, гостинцы внукам принесла. Вы же не приглашаете, поэтому я сама себя пригласила.

— Давай я его возьму, — подхожу к Демиду и перехватываю ребенка, который охотно идет ко мне, а сама оборачиваюсь к матери. — Мам, привет, извини, замоталась.

Она снимает шапку, пальто, сапоги, поправляет волосы и сжимает губы, оглядывая меня с ног до головы.

— Вижу, что замоталась. Забыла про мать. Ну, дочка, приглашай в кухню.

— Конечно-конечно, проходи, — спешу за матерью, которая, убедившись, что Демид отошел в ванную, наклоняется ко мне, вглядываясь в лицо. Чувствую себя как на допросе.

— Эля, ты что, спишь с ним? — прищурившись, спрашивает она.

Вот так, прямо в лоб. Полностью в духе моей матери. Задохнувшись от инстинктивного страха, берущего корни из детства, не знаю, что и сказать.

— Спишь, — отвечает она за меня и кивает своим мыслям. — Это был лишь вопрос времени. Я сразу сказала, что так и будет. Бесхребетная ты, Эля. Как можно было простить…

Договорить она не успевает, так как в кухню входит Демид, а при нем она не готова меня отчитывать. Свою грубость она облекает в более вежливые фразы.

— Как я погляжу, у вас все наладилось? — спрашивает уже у него, передергивая плечами.

— А у вас с этим проблемы, Мария Никитична? — стальной голос Демида раздается в кухне, и я вжимаю голову в плечи, не готовая вступать в ругань с матерью.

— У меня? У меня проблем никаких, — она приподнимает бровь, но всем видом опровергает свои же слова. — Это у вас проблемы! Женитесь — разводитесь. Отказываетесь от детей — потом их на себя записываете. Наше дело маленькое, сиди да помалкивай, не вмешивайтесь, Мария Никитична. Ваше мнение тут никому не нужно, — сжав рукой край стола, она исторгает волны возмущения.

Перевожу беспомощный взгляд на Демида. Они и раньше не ладили с моей матерью, как только она узнала, что я собираюсь замуж за отца-одиночку с маленьким ребенком, а уж потом и подавно, когда Демид бросил нас с Димочкой, она окончательно отвергла его в качестве зятя и за человека не считала. Глупо было надеяться, что она изменит свое мнение.

— Так или иначе, это наша жизнь, Мария Никитична, — твердо говорит Демид, смотря в глаза теще, — и в своих проблемах, как вы это называете, мы разберемся сами.

— Я вижу, как вы разбираетесь! Через койку! — ерничает мать, глядя на меня. — Эля, собирайся, поедем домой. Или ты готова и дальше унижаться?

— Мама, — я снова кидаю беспомощный взгляд на Демида, дрожа всем телом и прижимая к себе Бусю.

Конечно, я понимаю, что никуда не поеду с ней, да она ни на что и не влияет, но ясно чувствую, к чему все идет. К окончательному и бесповоротному разрыву между нами, потому что Демид не будет терпеть ее нападки, а я между ними выберу, конечно же, свою семью.

Жалость заползает в сердце. Мама такая одинокая, и злость ее исходит из этого одиночества, а я, по сути, бросила ее и забыла, живу своей жизнью, купаюсь в счастье, намеренно абстрагируясь от реальности и любого негатива.

А моя мать — это концентрированный негатив в чистом виде. И больно оттого, что самый близкий человек не готов понять, принять и любить безусловно.

— Эля никуда не поедет, а если вы не намерены принимать наши отношения, можете делать это за пределами этого дома.

Судорожно хватаю ртом воздух, задыхаясь от волнения. Никогда я себе не могла представить, что так можно разговаривать с матерью, вместе с тем понимаю, что только Громов может поставить ее на место, раз я не в состоянии. На душе липкий страх сменяется благодарностью, а когда Демид подходит ко мне и обнимает вместе с ребенком, просто прикрываю глаза и нежусь в коконе его объятий. Чувствую себя под его защитой. Он не даст меня в обиду.

— Твой бывший муж меня выгоняет, Эля! — мама взмахивает руками и смотрит на меня с негодованием в глазах, губы ее дрожат, а взгляд растерянный и непонимающий. — А ты что?

— Вас никто не выгоняет, просто, чтобы оставаться гостьей этого дома, относитесь к Эле с уважением, — Демид не меняет своей твердой позиции и все крепче сжимает мои плечи, и только его жесткий хват дает понять, что он в ярости и едва сдерживается от гнева.

— Меня не уважают, а я должна уважать? — тонко вскрикивает мама, подхватываясь с места и устремляясь к входной двери. — Вспомнишь мать, когда он тебя вышвырнет! Прибежишь как миленькая! — Дергаными движениями натягивает сапоги, шапку и верхнюю одежду. — Он с тобой поступил как сволочь последняя, а я уважать еще должна?! Привечать его и улыбаться?!

Мама с усилием хлопает дверью, так, что даже стены содрогаются. Сонечка испуганно выглядывает из своей комнаты, а Демид плотно сжимает челюсти, я же стою дрожа и пытаюсь переварить произошедший скандал. Мама хотела устроить мне взбучку, отчитать, как маленького ребенка, а Демид защитил и поставил ее на место. Один только сынок не заметил сгустившегося напряжения и пытается переползти с рук на пол, чтобы подхватить валяющуюся на полу яркую шапку с помпоном, которую мама скинула с полки, сдергивая свою в спешке.

— Бабушка уже ушла? А я достала новых кукол, чтобы ей показать, — растерянно шепчет дочка, подходя ко мне и беря за руку. — У нее что-то случилось? Она ругалась…

— У твоей бабушки плохое настроение, и она его хотела и нам испортить, — вполголоса говорит Демид и кивает мне, еще не отошедшей от потрясения. — Вот маме испортила. Как думаешь, мороженое поможет?

— Мороженое? — растерянно спрашивает Соня, а Демид хитро улыбается.

— Да, мои девочки хотят мороженого в кафе? Сейчас быстро соберемся и поедем.

— Ура-а-а! — Соня радостно вопит и бежит в комнату одеваться.

А я выдавливаю из себя улыбку, хотя в душе все переворачивается от обиды и горечи. К сожалению, эти чувства сопровождают каждую мою встречу с мамой.