Глава 14

— Ну что же вы, мамаша. — заполняя документы, сурово поджимала губы врач. — Оставили больного ребёнка на попечение подростка.

Я не пыталась оправдаться. Слишком долго объяснять врачу, почему меня не было рядом.

Врубив сирену, машина скорой помощи мчалась по улицам города.

Меня чуть раскачивало, в глазах темнело, и я часто моргала, чтобы сфокусировать взгляд.

— Мамочка. — глаза Есеньки были мутные и совсем больные. После укола жаропонижающего дочке стало немного полегче. Но она ещё не до конца выплыла из горячечного бреда и, кажется, не совсем понимала, что происходит.

Я держала её пылающую ладошку и время от времени целовала горячие пальчики.

— Всё хорошо, котёнок. — успокаивала я дочку. — Всё будет хорошо, Есенька. Я рядом. Я с тобой.

— Мамочка… — шептала сухими, потрескавшимися от жара губами дочь. — Не уходи больше, мамочка. Не бросай меня.

Врач с медсестрой переглянулись после этих слов.

— Я в отчёте так и напишу — оставление ребёнка в заведомо опасной ситуации. — непримиримо заявила врач.

Я встрепенулась и подняла голову.

— Напишите. — кивнула я. — Я вас очень прошу — напишите. Этим вы очень поможете мне.

— Ты не уйдёшь больше? Не уйдёшь? — тяжело дышала Еся. — Ты вернулась? Совсем вернулась?

— Вернулась, Есенька, вернулась. — целовала я горячие дочкины пальчики. — Я с тобой.

— А Мира? Мира? — заметалась малышка в полубреду.

— Мира дома осталась, Есенька. Она приедет попозже. Утром приедет. — удерживала я дочь, положив ладонь на её огненный лоб.

Старшую дочь попросту не пустили в машину скорой помощи. Мира осталась дома дозваниваться до Димы и ждать новостей от меня.

— И папа? — тревожилась малышка.

— И папа. — тяжело задышав, пообещала я.

Я тоже очень хотела увидеть её папу. И Звенигородскую его. У меня просто руки чесались.

— А папа разрешит? Разрешит тебе остаться с нами? — снова попыталась приподняться с носилок Еся.

Мы с медсестрой в четыре руки удержали её.

— Лежи, лежи, крошка. Не дёргай ручкой. — строго приказала медсестра. — У тебя иголочка в руке. Нельзя ею шевелить. Будет больно.

— Разрешит, Есенька. Папа разрешит. — гладила я плечо дочери.

Врач, заполняющая документы, подняла голову и внимательно посмотрела на меня.

— Вы те самые Ковтун? Это у вас муж после развода отобрал детей?

Я, не сводя плывущего взгляда с дочери, молча кивнула.

— Слышала, слышала. — задумчиво проговорила врач. — Громкая история была. И с кем же он сегодня больного ребёнка оставил?

— С любовницей. — процедила я. — Мне вход в дом запрещён. Сами видели.

Врач неодобрительно покачала головой.

— Говорю же — все мужики козлы. — тихо и зло пробурчала медсестра, бережно убирая со лба Еси прядку волос. — А страдают дети.

— Я сообщу о сегодняшней ситуации куда следует. — кивнула врач.

— И в суде засвидетельствуете? — с надеждой спросила я.

— Если нужно будет, и в суд пойдём, да, Татьяна Львовна? — ответила за двоих медсестра, а врач пожала плечами.

— Засвидетельствуем.

— Ковтун может оказывать на свидетелей давление. Он всех в дочкином детском саду подкупил. Там такое на меня написали. И пьяная я за Есенией приезжала, и вообще невменяемая и неуравновешенная я. Детей бью. — поджала я губы.

— На меня давить — пресс сломается. — хмыкнула врач Татьяна Львовна. — Я по роду деятельности с такими ситуациями и случаями сталкивалась, что не дай боже никому. И подкупать меня пробовали, и судить, и угрожать, что с работы вылечу. А я до сих пор здесь.

— Спасибо. — слабо улыбнулась я, боясь заранее радоваться.

Я знала Диму. Знала, как он умел прогибать людей. Его ничего не останавливало, не смущало. Для достижения цели в ход шло всё: деньги, связи, власть, манипуляции и даже шантаж. То, как грязно Дима действовал при нашем разводе, не оставило у меня никаких иллюзий на его счёт. Муж собственных детей не пожалел, меня не пожалел, словно в один момент я стала смертельным врагом. Растоптал и продолжал делать это изо дня в день, словно мало ему было боли, которую он причинил мне своей изменой. Ему нужно было окончательно сломать меня.

— Приехали. — сообщила врач, выдёргивая меня из тяжёлых мыслей. Я и не заметила, что скорая остановилась.

Завертелось всё. Быстрые фразы медиков, гулкие, быстрые шаги и стук колёсиков каталки, широкие коридоры и мёртвый синюшной свет ламп.

— Ждите здесь. — строгая медсестра закрыла передо мной дверь, и я осталась одна в пустом коридоре, в котором, кажется, даже воздух застыл, наполненный тревожным ожиданием.

— Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. — убеждала я себя и звенящее напряжением пространство вокруг.

Сидеть я не могла, поэтому ходила по коридору. Недалеко — семь шагов в одну сторону и семь в другую. Туда-сюда, туда-сюда. Без остановки.

Позвонила Мирославе. Дочка в тревоге металась по дому. Успокоила её, что всё под контролем, что Есения с врачами и ей сейчас помогут.

Голос старшей дочери дрожал и звенел от напряжения. До отца она так и не смогла дозвониться.

Я тоже набрала Диму. Абонент был недоступен. Я кусала губы и гипнотизировала взглядом дверь, за которой была моя младшая дочь. В груди ворочалось что-то страшное, тёмное. Появись здесь сейчас Дима, я бы без сомнений и раздумий проломила бы ему голову. Да вот хотя бы этим тяжёлым стулом.

К Есении меня пустили через два часа. Мучительных, сводящих с ума, тревожных два часа, за которые мне никто ничего толком не говорил.

— Фолликулярная ангина. Температуру сбили. Сильное обезвоживание. — коротко отрапортовал вышедший из палаты Есении врач. — Будем лечить, наблюдать. Нужно было сразу обращаться за медицинской помощью, не ждать и не доводить ребёнка до острого обезвоживания.

Моё желание придушить кое-кого с новой силой заворочалось в груди.

— Посидите рядом. — строго напутствовала медсестра. — Проследите, чтобы капельницу не потревожила. Руку мы зафиксировали, но вдруг проснётся, испугается и начнёт дёргаться.

Малышка больше не металась в горячке, тихо спала. Такая маленькая, хрупкая на большой больничной кровати.

Медсестра ещё несколько раз за ночь заходила в нашу палату. Тихим шёпотом спрашивала как наши дела. Мерила Есении температуру. Меняла капельницы.

Проснувшись утром, Есенька несколько секунд хлопала глазками, не веря тому, что я рядом, а потом расплакалась. А мне белугой выть хотелось, глядя на её слёзы и неверие, что я рядом. И когда в палату ворвался, объявивший наконец, злой и вздрюченный Дима, я медленно встала со стула и пошла на мужа.