Глава 16

Очнулась я под тихий разговор рядом со мной.

— Голодный обморок. — произнёс незнакомый мужской голос.

— Чего? — удивлённо, и это уже был голос Димы.

Я попыталась открыть глаза, но всё кружилось. Быстро, хаотично, до тошноты, и я снова зажмурилась.

— Послушайте, у вашей жены сильное физическое и нервное истощение. — сурово отчитывал незнакомый мужской голос. — У неё давление, как у покойника. Гемоглобин вдвое ниже нормы. Я не знаю, как она до больницы-то на своих двоих добралась. Такие показатели бывают у людей, которые в коме лежат. Как можно дойти до такого состояния добровольно? Вы свою жену голодом морите?

— Нет. — резко ответил Дима.

— На диету какую-нибудь новомодную села? — допытывался незнакомый голос, наверное, врача. — Вы хоть немного следите за своей женой? Она себя до анемии довела, до нервного истощения. Могу посоветовать хорошего психолога по этой части. В нашей клинике…

— Не надо! — коротко рыкнул Дима. — Всё нормально у неё с головой. А диета… Считайте, что уже закончилась. Я возьму под контроль.

Я что, в голодный обморок упала?

— Контролируйте. — тихо и твёрдо произнёс удаляющийся мужской голос. — Если не хотите, чтобы дело дошло до анорексии.

С мягким щелчком закрылась дверь.

Ужасно хотелось облизать пересохшие губы. Пить хотелось. И к Есе. Но все внутренности мелко трусились, и тело было ватным, будто и не моим. Слабым, безвольным. В голове шумело, а слева на лбу у самого виска медленно пульсировала тупая боль, видимо, я здорово приложилась этим местом об пол, когда потеряла сознание.

— Оля, Оля, что же ты творишь. — озабоченно пробормотал где-то совсем рядом Дима. Тёплое, знакомое дыхание коснулось лица.

Я, наконец, открыла глаза и сразу натолкнулась на взгляд, полный тревоги и, кажется, сочувствия. Но, возможно, я ещё не до конца пришла в себя, и мне показалось, потому что через секунду склонившийся надо мной Дима выпрямился, его лицо стало непроницаемым, а взгляд злым и холодным.

— Ты когда ела в последний раз? — рявкнул Дима, и я снова закрыла глаза. Под веками заломило, защипало от подступивших слёз.

Завтракала я вчера. Съела бутерброд с маслом и сыром. Потом перехватила в поездке между учениками пирожок с яйцом и зелёным луком в какой-то пекарне. Ужинать сил не было, уснула. А потом звонок Миры, Еся, скорая, клиника. Я не могла отойти от Есеньки, чтобы купить себе что-нибудь в автомате, побоялась, что дочь может внезапно проснуться и испугаться одна в палате. А потом примчался Дима.

— Ты мне назло решила сдохнуть от голода, что ли? Посмотрите, люди добрые, на меня, несчастную, как мне тяжело живётся. Голодаю. Бывший муж — зверь. Лишил последней копейки, без штанов оставил. — бесновался Дима, вышагивая по палате из угла в угол.

У меня от его мельтешения голова кружилась до тошноты.

— Ты слишком много берёшь на себя, Дима. — прокаркала я сухим горлом. — Тоже мне пуп земли, умирать тебе назло. Ты сам для меня давно умер.

Дима остановился и уставился на меня, только желваки нервно заходили.

— Оляяя… — угрожающе протянул муж. — Ты мне давай здесь не дерзи, Оля. Ты норов-то свой здесь сейчас не показывай.

— А то, что? — горько усмехнулась я и обвела взглядом палату. Уютная. Шторы на окне, диванчик, маленький столик с креслом у окна, телевизор на стене. Платная, и не из дешёвых. — Прикажешь меня в общую палату перевести? Кормить с общей кухни? А, может, к Есении больше не пустишь? Снова доверишь дочь своей пустоголовой любовнице? Чтобы добила.

Диме моё выступление явно не нравилось. Он с каждым моим словом всё больше мрачнел.

— А может, в психушку тебя засунуть? — нарочито ласково спросил Дима. — Там тебя вылечат.

— А может, тебе самому туда за помощью обратиться? — обмирая от страха, не сдавалась я. — Подлечишься и, наконец, оставишь меня и детей в покое. А лучше, найди себе соперника достойного, равного по силам, Дим. Не стыдно воевать со слабой женщиной и собственными детьми?

— Не я эту войну начал. — мрачно произнёс Дима и, наконец, рухнул в кресло, которое под ним жалобно скрипнуло. Раскинул руки на подлокотники, широко расставил ноги. Удобно устроился, словно собрался провести здесь в палате несколько часов.

Я посмотрела на капельницу в своей руке и тяжело вздохнула.

— Что с Есей? Кто с ней? Почему ты не там, Дим?

— Потому что у меня жена — идиотка. Довела себя до голодных обмороков. — в упор глядя на меня, постучал пальцами по мягкому подлокотнику Дима. — С Есенией Мирослава сейчас. Болтают о своих девчачьих секретах. Температуру сбили, горло лечат. Всё с Еськой будет нормально.

— Я тебе не жена. — отвела я взгляд и уставилась на пластиковый цилиндр капельной камеры. Кап, кап, срывались в неё прозрачные капли лекарства. — И я не собиралась с тобой воевать. Я просто хотела забрать детей и уйти от тебя.

— Ну ушла. — Дима склонил к плечу голову и смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом. — Полегчало?

— Прекрати издеваться, Дим. — я лизнула солёную трещинку на нижней губе. — Мне бы полегчало, если бы ты оставил меня в покое. Если бы не загонял меня, как дичь в саванне. Не отбирал дочерей. Но ты же не способен уступить. Ты же царь зверей. Ты подмять под себя должен. Сломать, задушить. Плевать кого. Конкурентов, соперников, жену, с которой восемнадцать лет прожил, собственных детей, дочерей, которые тебе даже близко не враги. Тебе же доказать надо, что ты сильнейший. Ну вот доказал. Результат налицо. Есеньку спасают, меня спасают. Следующий кто? Мирослава?

Я задыхалась, руки дрожали, горло перехватывало.

— Остановись, Дима. — хрипела я. — Прекрати всё это. Я не твоя война. Я тебе не соперник.

— Рад, что ты, наконец, поняла это, Олюшка. — Дима потёр указательным пальцем нижнюю губу. — Только не я начал всё это и закончить должен не я. Ты. И ты знаешь как. Что для этого тебе нужно сделать.