Глава 17

— Врёшь. Опять ты сам себе врёшь, Дима. Это не у меня появился любовник. Не я таскалась с ним по командировкам и приводила с ним вечера и выходные, пока ты дома с детьми сидел. — чувствуя бесконечную усталость и безнадёжность, тихо и монотонно говорила я. — Просто хотя бы самому себе признайся, что всё, что произошло с нами, с нашей семьёй — это результат твоих действий, Дим. Что всё началось не с момента, когда я ушла от тебя, а с момента, когда ты решил, что можешь залезть на другую бабу. Что ты чувствовал себя настолько всемогущим, настолько безнаказанным и непогрешимым, что решил, что можешь позволить себе и семью, и в дополнение к ней завести любовницу и даже не пытаться прятать её. Что ты всё начал.

— Далась тебе эта любовница. — с досадой хлопнул ладонью по мягкому подлокотнику кресла Дима. — Сотни семей живут так и ничего. Какая тебе разница с кем я летаю в командировки, с кем и как я провожу вечера и выходные? Ночевать-то я прихожу домой. В твою постель, под твоё одеяло. Ты у меня в паспорте женой записана.

Я скривилась, плечами передёрнула от омерзения.

— Ты в чём-то потеряла, что ли, Оля? Какие-то блага для тебя исчезли? Я в чём-то ущемил тебя?

— Ты украл у меня своё обещание любить меня всегда. Обещание быть верным и никогда не предавать.

— Я и люблю. — без капли стыда и сомнения произнёс Дима, и я нервно хохотнула. — Если бы не любил, если ты мне безразлична была, разве стал бы я бороться за то, чтобы вернуть тебя?

— Бороться? — я подавилась рвущимися из меня словами.

— Как умею, как привык. — пожал плечами Дима. — Ты прекрасно знала, какой я человек, Оля. Прекрасно знала, на что я способен. И всё равно полезла в эту драку. И продолжаешь кидаться на меня, как Моська на слона. Я уж не знаю, как с ноги на ногу переступить, чтобы не задавить тебя ненароком.

— Я на тебя не кидаюсь. Я вообще тебя десятой, сотой стороной бы обходила, чтобы только не видеть и не сталкиваться с тобой. Но у нас общие дети, и это единственное, что теперь связывает нас, Дим. Только из-за дочерей мне приходится общаться с тобой. Но ты и здесь козлишь, делаешь всё, чтобы усложнить, сделать больнее и мне и девочкам. В этом твоя "любовь" выражается?

Если бы не дикая слабость и торчащая в вене капельница, я бы уже подскочила с кровати. Я бы подушкой в эту невозмутимую, наглую морду бывшего мужа швырнула. А получалось только ёрзать по простыням и зло, обессиленно дышать.

— Что тебе от меня ещё нужно, Дим? Ну вот наказал ты меня. Детей отобрал, выкинул без всего из своей жизни. Так живи дальше счастливым и удовлетворённым. У тебя баба молодая, красивая. Теперь не нужно напрягаться, бегая от одной к другой. У вас период сейчас карамельно-букетный. Никто вам не мешает проводить вместе все вечера и ездить на выходные отдыхать. Все ночи ваши. У вас же всё хорошо, Дим. За что ты там борешься, Дим? За какую любовь?

— Угомонись, Оля. — тихо и тяжело произнёс Дима. — Вот просто помолчи сейчас. Много ты знаешь и понимаешь о моей жизни, чтобы рассуждать сейчас о ней. Ты даже краем глаза заглянуть в неё сейчас не можешь, чтобы говорить о ней. У тебя же ни одного верного человека в нашем доме не осталось, чтобы тебе докладывали о моей жизни.

— А мне, в отличии от тебя, не нужны шпионы и соглядатаи в ТВОЁМ доме, Дима. Мне достаточно того, что твоя девка заявляет о вашей помолвке. И любовь твоя косая, кривая мне не нужна. От этой твоей любви все только страдают, Дим. — задыхалась я, ёрзая на кровати. — Из-за этой твоей любви Мирослава скрепя зубы, терпит жизнь в одном доме с твоей девкой. Есенька одна, без помощи оказалась и чуть не погибла. Если ты не в состоянии смотреть за детьми, у тебя нет времени заниматься с ними, отдай их мне, Дима. Твоей девке они не нужны. Она о своих с тобой мечтает. Верни мне детей, Дима. Верни, пока не поздно.

— Хватит! — рявкнул Дима и резко поднялся с кресла. — Помолчи уже, праведница и великомученица доморощенная.

Дима одним рывком оказался у моей кровати, склонился надо мной, упёршись двумя руками о края подушки так, что моя голова оказалась между ними. Ни отстраниться, ни отпрянуть мне было некуда. Я сцепила зубы и быстро задышала через нос.

— Не надоело страдать, Оля? Под домом стоять часами? Скулить, свидания с детьми выпрашивать? — сверлил меня взглядом Дима. — Тебе самой-то наша семья нужна была? Ты хоть что-то сделала, предприняла, чтобы сохранить её? Чтобы меня вернуть в лоно этой самой семьи? Я сам тебе нужен был? Или ты настолько привыкла, настолько расслабилась рядом со мной, что уже не считала нужным как-то заинтересовать меня в постели? Так не хочу, этак тебе неудобно, бельё сексуальное и игры тебе уже не по возрасту.

Я не удержалась. Меня затрясло от возмущения и несправедливости, потому что Дима врал. Нормально у нас с ним было в постели. Горячо было. Я ни в чём мужу не отказывала, ни в играх, ни в развратном белье, ни в экспериментах. Мне самой это нравилось. Я сама была голодная до мужа. Для меня не существовало каких-то табу, каких-то неприемлемых мне моментов в постели с ним. Я любила Диму всего, каждый сантиметр его красивого, сильного тела. В постели у нас был огонь, и с годами он не угасал, он только ярче разгорался. Потому что с возрастом я стала смелее в нашей близости, потому что рядом с мужем у меня уже давно стёрлись какие-то грани, что чего-то нельзя или неприлично, неправильно. Я доверяла Диме полностью. Тело, душу, сердце. А он…

Я не удержалась. Приподнялась, насколько позволила слабость, и плюнула в склонённое надо мной лицо.