Глава 24

Меня такой вариант вполне устраивал. Сидеть за одним столом с Димой и изображать семью, которой уже давно не было, совершенно не хотелось. И когда машина Димы выехала за ворота нашего дома, я почувствовала невероятное облегчение. Даже дышать стало легче.

Мы провели спокойный вечер вдвоём с Мирой. После ужина долго сидели в её комнате, забравшись с ногами на кровать и обнявшись. Делились последними новостями. Тему нашей жизни в последние месяцы избегали. Обе пока не понимали, что ждёт дальше, как развернётся ситуация. Останусь я в доме с дочерьми или после возвращения Есеньки вернусь к себе в родительскую квартиру. Поэтому мы негласно так решили не портить вечер сомнениями и тревожными предположениями.

В свою комнату я вернулась, когда начала уже откровенно клевать носом, а Мира всё чаще поправлять подушку под спиной, пытаясь удобнее устроиться, сидя на кровати.

Вопреки навалившейся сонливости и усталости, уснуть я не смогла. Обняв вторую подушку руками и прижав её к животу, смотрела в темноту спальни и рвано дышала, вспоминая, как год назад здесь Дима орал мне, чтобы я не лезла к нему со своей любовью. Его слова о том, что не изменял мне до нашего развода.

Отшвырнув на пол подушку, которую прижимала к себе, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Тишина спящего дома звенела в разламывающейся от боли голове. Застонав, уткнулась лицом в пахнущую новым, незнакомым мне кондиционером для белья наволочку. Нужно поспать. Завтра мне будут нужны силы.

Видимо, я всё-таки задремала, но в какой-то момент проснулась оттого, что невыносимо болела голова. Бессонница и головные боли — ещё одна беда, приобретённая мной в разводе.

Пошатываясь и сжимая пальцами виски, поднялась с кровати. На верхней полке кухонного шкафчика у нас всегда была аптечка первой помощи. Жмурясь от головной боли и держась за перила лестницы, тихо спустилась на первый этаж.

Из приоткрытой двери кабинета мужа падала полоса света. Значит Дима вернулся домой, пока я спала.

Босиком на цыпочках, чтобы не услышал, проскользнула за угол на кухню. Верхний свет включать не стала, обошлась подсветкой на вытяжке.

К моему счастью, аптечка оказалась на месте. Найдя нужное мне лекарство, выпила сразу две таблетки, а блистер положила в карман пижамы. И набрав в стакан воду, также бесшумно вышла из кухни. Но до лестницы не дошла. Дверь в кабинет мужа была раскрыта нараспашку, а сам он стоял в её проёме, поджидая меня.

— Ты чего бродишь в темноте? Не спиться? — негромко спросил Дима.

— Пить захотела. — демонстрируя, приподняла стакан с водой в руке.

— Зайди, если не спишь. Разговор есть. — кивнул в сторону кабинета Дима и, не дожидаясь моего ответа, вошёл в него первым.

Я тяжело вздохнула, глядя на затылок мужа. Потёрла пальцами лоб и обречённо пошла за Димой. В дверях невольно зажмурилась от яркого света и затормозила. Проморгалась, чтобы привыкнуть к свету, который сейчас раздражал.

Дима обогнул письменный стол со стоящем на нём включённым ноутбуком и сел в удобное рабочее кресло. Машинально собрал разбросанные по столешнице бумаги в стопку и отодвинул её на край стола. Знакомая, привычная картинка работающего до поздней ночи в своём кабинете мужа изменилась только в одном — Дима смотрел на меня поверх опущенных на кончик носа очков в тонкой золотой оправе, которых раньше не было, у мужа всегда было отличное зрение.

— Садись, Оля. В ногах правды нет. — кивнул Дима на небольшой кожаный диван, стоящий у стены напротив его рабочего стола.

Села с прямой, напряжённой спиной. Раньше я бы забралась на диван с ногами, поджала их под себя, устроилась бы удобно и комфортно. Я часто вечерами сидела и читала на нём, пока Дима работал.

— Будто и не уходила никуда. — смерив меня с головы до ног потяжелевшим взглядом, усмехнулся Дима.

Я с трудом сдержалась, чтобы не одёрнуть на себе короткие пижамные шортики.

Бывало, Дима отрывался от документов и ноутбука, поднимал на меня глаза, рассматривал, примерно так же как сейчас. Иногда рывком вставал из-за стола и подходил ко мне, иногда откидывался на спинку своего рабочего кресла и, проведя языком по нижней губе, прищурился и подзывал меня.

Нервно сделала глоток воды и, потянувшись, со стуком поставила стакан на край стола. Закашлялась.

Неправильные воспоминания. Ни к чему они теперь. Обратной дороги нет.

Я и быть здесь не хотела. Просто несчастное, разбитое сердечко шептало, что может сейчас мы сможем как-то договориться с Димой. Может, удастся как-то решить вопрос с дочерьми. Может, каменное сердце мужа немного смягчилось.

— Помнишь, как ты иногда засыпала на этом диване, свернувшись калачиком, так и не дождавшись, когда я закончу работу?

Засыпала, а Дима на руках относил меня на второй этаж в спальню. Никогда не будил, просто брал на руки и осторожно, чтобы не потревожить, нёс в нашу кровать. А утром я уже просыпалась от тяжести мужских рук и ног, опутавших меня во сне. Подминал меня, прижимал к себе, как я сегодня вторую подушку. Муж вообще не мог спать, не чувствуя меня рядом. Жаловался, что в командировках плохо спит, потому что не чувствует меня рядом. Наверное, поэтому завёл Звенигородскую. Чтобы крепче спать в гостиницах.

— Зачем это сейчас вспоминать? — с неприязнью передёрнула я плечами.

— А почему не надо? — упёрся в меня задумчивым взглядом муж.

— Потому что всё в прошлом, Дим. — я потёрла пальцами виски, пытаясь унять ломотную боль в голове. Скривила губы в саркастической усмешке. — Мы в прошлом. Семейный очаг погас, зачем ворошить остывшие угли?

— Знаешь, что самое страшное? — Дима как-то нервно дёрнулся, поддался вперёд, навис грудью над столом. Не сводя с меня глаз, тихо произнёс. — Самое страшное — это засыпать и просыпаться рядом с чужим человеком. Слышать его смех в другой комнате, его шаги в коридоре, по дому.

У меня спина окаменела, словно в неё кол вогнали. Руки затряслись, и я зажала ладони между коленями.

— Вот ты сейчас шлепала босыми ногами по паркету, и это был звук родных шагов. Вот тут отозвался. — Дима приложил руку к груди. — А по факту получается, что это ты сейчас чужой человек, Оль, а она вроде как родная должна быть.

— Но не стала? — медленно произнесла я, чувствуя всю горечь и несправедливость вселенной. Стоило ли оно того? Его измена. Моя боль, растерзанная душа, разодранное в ошмётки сердце. Ради чего Дима целый год медленно убивал меня? Ради кого?

— Не стала. — кивком подтвердил Дима. — Но и ты теперь вроде как чужая. Только дочери остались родными.

— Ты поэтому не отдаёшь их мне? — тихо спросила я.

— Нет, Оля. — пристально посмотрел на меня Дима. — Не по этому.