Глава 25

— Я хотел остановить тебя, Оля.

Очень хотелось схватить тяжёлый, резной стакан с водой, стоящий на краю стола и запустить его Диме в лоб.

— Остановить? — скривила я губы в насмешливой улыбке.

Нет, это не было новостью для меня. Только действия мужа я интерпретировала иначе. Дима не останавливал меня, он меня наказывал. За неподчинение, за своеволие, за упрямство, тупость, глупость и нежелание принять ситуацию с его любовницей так, как удобно ему. Это были Димины слова, его фразы, которыми он щедро осыпал меня при каждом разговоре.

— Да. Потому что ты была неправа. — Дима откинулся на спинку кресла, вытянул руку и постучал кончиками пальцев по столу.

— В чём? — я скрестила руки на груди, закрываясь и готовясь в этот раз выдержать разговор, не покрываясь липким потом от страха, что Дима разозлится и снова как-то накажет меня, придумает очередную гадость, лишив встречи с дочерьми. Я устала бояться.

— В обвинении в измене, в том, что устроила этот дурацкий побег с детьми, в разводе. — стянув с кончика носа очки, поверх которых смотрел на меня, Дима потёр пальцами переносицу. — Ты рушила всё на своём пути, даже не разобравшись в ситуации. Не поговорив, не попытавшись ничего выяснить. Я не изменял тебе, Оля.

Я насмешливо приподняла бровь, пряча за деланной иронией боль тех первых дней, когда я узнала об измене мужа.

— Ты мне не верила. Ты вынесла свой приговор и понеслась исполнять справедливое на твой взгляд возмездие — разрушать нашу семью, отбирать у меня дочерей. Мы с тобой прожили в браке восемнадцать лет, Оля. Я хоть раз дал тебе повод усомниться во мне, в моей честности? Тебе достаточно было трёпа левых людей, одного моего танца с посторонней бабой, чтобы поверить в то, что я изменяю тебе.

Я хмыкнула так громко, что Дима удивлённо посмотрел на меня.

— Только не говори мне сейчас, что у тебя и в мыслях не было изменить мне с ней. — язвительно усмехнулась я. — Ты думал об этом. Даже если допустить, что до того нашего разговора ночью после твоего возвращения не было физической измены, ты уже был готов сделать это. Я видела, как ты жрал её глазами во время вашего танца. Я смотрела это видео, читала, что писали твои сотрудники в чате, как обсуждали ваши страсти-мордасти на глазах у всех. Ты уже всё решил тогда.

Дима напрягся так, что его плечи закаменели, желваки на лице заходили, а взгляд стал тяжёлым, холодным.

— Ну что ты сейчас молчишь? Скажи, что я не права. — произнесла я, облизав нижнюю губу. — Ты, не задумываясь, сделал это. Стоило мне только уйти из нашего дома, ты притащил её сюда. К нашим дочерям.

— Кто-то должен же был присматривать за девочками, когда меня не было дома, когда я по командировкам мотался. — складывая дужки очков и медленно, педантично убирая их в чёрный кожаный футляр, сухо пояснил Дима. — Не мог же я оставлять их на несколько дней одних.

— Это могла быть я. — выдавила из себя, барахтаясь в болоте глухой, злой обиды.

Потянулась за стаканом, стоящим на столе. Обхватила пальцами прохладные, резные грани стекла. Сделала два маленьких, медленных глотка и подняла глаза на мужа.

— Отдай мне девочек, Дима. — сжимая пальцами холодное стекло, прохрипела я. — У тебя есть Ада. Ты привёл её в наш дом. Я знаю, ты не делаешь ничего просто так, не принимаешь решения, не обдумав их. Значит, ты всерьёз решил начать с ней новую жизнь. Зачем вам мои дети? Она молодая, здоровая, родит тебе ваших общих. Ты же не хочешь, чтобы наших дочерей воспитывала мачеха? Ты же сам прошёл через это, Дим. Неужели ты и для своих дочерей хочешь такого же?

Муж не дрогнул, только взгляд потемнел до черноты, и губы превратились в узкую полоску.

— Ни у меня, ни у моей матери не было выбора. Она просто умерла, и отец забрал меня в свою семью. Меня никто не спрашивал, хочу ли я, чтобы меня воспитывала мачеха.

— А если бы спросили? — я сжимала стакан с такой силой, что резные грани впились в кожу пальцев.

— Я был слишком мал, чтобы хоть что-то решать.

— Но наши дочери уже могли и они хотели жить со мной, но ты не дал им этого права. А ты никогда не думал, что твой отец, может, вот также отобрал тебя у твоей матери?

Взгляд мужа стал таким тяжёлым и давящим, что если бы им можно было раздавить, размазать, от меня осталось бы мокрое пятно на диване и брызги крови на обоях и мебели.

— Она мертва! — рявкнул Дима и грохнул кулаком по столу. — Не трогай её! Ты переходишь все границы, Оля!

Я опустила глаза на свои руки, держащие стакан с водой, поверхность которой подрагивала.

— Жестоко, Дим? — медленно поднимая глаза на свирепо смотрящего на меня мужа, тихо спросила я. — Что ты сейчас чувствуешь, Дим? Боль? Собственное бессилие?

Я понимала, что сейчас не просто за усы разъярённого тигра дёргала, я собственную голову ему в пасть положила.

— Теперь ты тоже знаешь, каково это — чувствовать собственное бессилие, глухую безнадёжность и несправедливость жизни, когда ты ничего не решаешь, всё за тебя решил кто-то другой. Более сильный, ресурсный или просто отбитый на всю голову. У кого голову снесло от вседозволенности. Кто-то, кто посчитал, что вправе распоряжаться чужой жизнью и решать не только твою судьбу, но и судьбу самого близкого тебе Кто почему-то почувствовал себя безнаказанным, почти богом.

Дима рвано дышал. У него только что дым из ушей не валил. Желваки на лице ходили так, что казалось, Дима зубы до корней сотрёт.

Муж был незаконнорождённым сыном. Свёкор умудрился прижить сына на стороне, будучи уже в браке со свекровью. Когда Диме было пять лет, его настоящую мать, женщину, которая его родила, убил в их подъезде пьяный сосед. Отец не бросил маленького Диму, оставшегося одного, не позволил забрать его в детский дом. Привёл к жене. Свекровь приняла нагулянного сына мужа, но никогда не любила. Детство мужа было непростым. И за годы нашего брака я ни разу слышала, чтобы Дима говорил о свекрови нежно и с любовью: "мама". Только коротко и сухо: "мать".

— Не старайся, Оля. — испепеляя меня взглядом, прорычал Дима. — Заканчивай сейчас свой тупой психотерапевтический сеанс. Я всё решил уже и позвал тебя сюда, чтобы поговорить о тебе и детях. О том, как всё будет дальше.