Глава 45

— Как? — на грани слышимости выдохнула я, преодолевая спазм в горле.

— Мирослава подкараулила Аду у её дома. Приехала, чтобы, по её словам, разобраться с ней. — Дима отодвинул от себя пустую чашку с блюдцем и до побелевших костяшек сжал пальцы в кулак. — О чём они говорили, можно догадаться. Думаю, Мирослава завтра успокоится и всё нам расскажет. Между ними произошла потасовка. Результат — Ада в больнице, Мирославу я с трудом и с помощью адвокатов забрал из полиции под подписку о невыезде.

Я с трудом сглотнула ком в горле.

— Что будет с Мирой, Дим?

— Если Ада… — муж запнулся, по его лицу прошла судорога. — Если она не очнётся — Мирославе грозит очень серьёзная статья. Суд и, возможно, тюрьма.

— Она же очнётся, Дим? — слёз не было. Сухие, воспалённые глаза резало, пекло, и я безуспешно попыталась хоть немного увлажнить их естественным путём — несколько раз моргнув.

— Мой помощник сейчас в клинике. Сделает всё возможное: лучшие врачи, лекарства, если понадобится операция — привезут лучших специалистов. — Дима откинулся на спинку стула и попытался расслабить плечи. Повёл ими, сбрасывая напряжение. Чуть прикрыл глаза. Но желваки и нижняя челюсть на лице ходили ходуном.

— А Мира, Дим? — тихо, но требовательно спросила я.

— Что Мира? — не открывая глаз, дёрнул уголком губ муж. — Зря я не давал ей ремня по жопе.

— Ты собираешься защищать свою любовницу, а не собственную дочь? — выдавила я, чувствуя, как окончательно рвутся во мне последние нити привязанности к этому человеку. Рассыпаются последние, уже стёртые в порошок, в пыль, крупинки былого уважения и восхищения этим человеком. — Жизнь и будущее девки тебе дороже судьбы собственного ребёнка?

Дима резко распахнул глаза, дёрнулся, поддался ко мне, чуть не сдвинув грудью тяжёлый кухонный стол, за которым мы сидели.

— Ты думай, что говоришь, Оля. Кому ты это говоришь. Мы с тобой восемнадцать лет вместе, а ты так и не поняла, что для меня вы с девочками единственные по-настоящему близкие и родные люди. — Дима выбросил вперёд руку, пытаясь схватить мои, лежащие на столешнице, сжатые кулачки. — Не родился ещё человек, на которого я променяю вас.

Я отшатнулась, резко убрала руки под стол. Взгляд заметался по лицу мужа, ища признаки лжи. Я не верила Диме. Слишком пафосно. Слишком красиво, чтобы быть правдой. Пускай и прозвучало достаточно искренне, но опыт говорил о другом. Променял! Предал!

— Ну что ты, что ты смотришь на меня как на врага? Я всё сделаю, чтобы Ада поправилась и встала на ноги. Любые деньги отдам, всё оплачу. Любых врачей, любое лечение. Надо будет и за границу её отправлю, и самолёт найму, персонал. Но не ради неё, Оля. Ради нашей дочери. Я никому и ничему не позволю сломать Мирославе жизнь. Она не сядет, Оль. Ни при каком раскладе.

У меня от мысли о такой возможной перспективе для дочери, в глазах темнело, от страха внутренности узлом сворачивались. Я беспомощно кусала губы и с отчаянием смотрела на мужа. Только он мог сейчас спасти нашу дочь. Только ему было всё это под силу.

Дима медленно поднялся из-за стола. Обошёл его и неожиданно опустился на колени у моих ног. Обхватил ладонями мои бёдра и уткнулся лбом в колени.

— Прости меня. — горячо и как-то обречённо задышал, обжигая дыханием через тонкую ткань домашних брюк. — Я люблю тебя, Оля. Ты же знаешь, знаешь. Ты одна лучше всех всё знаешь обо мне. Нет у меня никого дороже тебя и дочерей. Вы моя жизнь, мой смысл. Я за вас горло перегрызу любому.

Я задрожала. Сцепила пальцы в кулаки. Губу прокусила до крови.

Дима делал это тысячу раз в моменты, когда уставал, когда напряжение достигало высшей точки. Садился на пол и утыкался мне в колени. Искал у меня успокоения, силы для принятия дальнейших решений, не всегда простых. Это была молчаливая просьба о поддержке. Подтверждение, что мы вместе, что я рядом, я с ним, я принимаю его любым. Сильным и слабым, решительным и уставшим, правым и неправым.

— Что же ты Аде своей не перегрыз, когда она напала на меня, а, Дим? — прижимая сжатые в кулаки ладони к груди, тряским голосом спросила я. — А заодно себе, когда обижал нас? Когда уничтожал меня?

Да, теперь я знала всё о муже. Каким беспощадным он мог быть не только с врагами, но и с нами. С самыми дорогими, как он говорил, людьми.

Слёзы обожгли воспалённую роговицу глаз, защипало невыносимо, и я зажмурилась, застонала от боли. И это была не только физическая боль. В совокупности с душевной, которая терзала меня многие месяцы, сейчас меня мучительно ломало и корёжило. Словно мне все кости дробили, каждая жила с треском рвалась, каждая, вена лопалась и с болью заливала кровью внутренности. Да как он смел говорить о любви ко мне?

— Я бы прибил её в тот день, если поехал бы. — со злым бессилием прорычал муж. — Лучше бы я. Нужно было сорваться к ней в тот вечер.

— Лучше бы ты вообще не заводил её. — облизывая солёные от слёз губы, прошептала я.

— Прости. — вжимаясь лбом в мои колени, тяжело дышал Дима. — Я всё исправлю.

Я задрала вверх лицо и часто заморгала, пытаясь остудить горящие от слёз глаза.

Все мои обиды, мои переживания и претензии к мужу ушли на второй план, таяли в вязком мареве страха за Мирославу. С трудом преодолевая сопротивление тела, разжала пальцы и положила ладонь на голову мужа. Если ему нужна моя поддержка, я её ему дам.

— Сделай всё, Дим. Как хочешь. Как угодно. Сделай так, чтобы Мира не пострадала. — просипела я.