Глава 16

Не помню, как я оделась. Не помню, как мы чуть ли не всей семьей забились в машину отца и стартанули в сторону центра. Но уже издалека был заметен черный столб дыма.

Сердце рвалось по кускам, душа сжалась до размера горошины, впуская в тело жуткий страх. Не отпускала руку отца, лишь изредка ловя его тяжелые взгляды. Наши мысли были схожи. Была уверена, что он посмотрел все записи, поэтому и объясняться с ним не было нужды. Он все знает… Косится, бурчит себе под нос, тяжело вздыхает, но молчит.

Вокруг ледового дворца была куча народа. Все орали, метались от ужаса, наблюдая, как из открытых окон валит дым. Здание было окружено мечущимися пожарными, машины резали темноту вспышками проблесковых огней, вторя всеобщей панике.

Не могла взять себя в руки. Пыталась определить, что именно полыхает, но не могла. Картинка расплылась в черных клубах дыма, сверкая лишь редкими вспышками пламени.

Мне хотелось рухнуть на асфальт и рыдать… Рыдать от осознания, что виновник всего этого мне известен.

Я не сомневалась, что это дело рук Малышева. Не простит он Добрынину своего унижения. Никогда не простит. Бьет в самое больное, не стыдясь, не заботясь о чувствах других. Да он за свою лощеную картинку успешного и сильного мужчины готов горы свернуть, что уж говорить о старом здании ледового дворца?

Вот только слезами тут ничего не исправишь. Я втянула Добрынина в это, мне и исправлять…

— Никитин! — орала я, перекрикивая толпу. Начальник пожарной части даже не пытался скрыть ужаса. — Тушите, что вы стоите?

— Валерия Ивановна, краны старые, нет воды! Ищем, откуда можно запитаться!

— Бочки почему пустые?

Никитин лишь отмахнулся и бросился к бригаде, раскатывающей рукава.

— Так, нам нужна вода! — я вскарабкалась по лестнице на одну из пожарных машин, выхватила рупор и стала орать, чтобы привести жителей в чувства. — Справа от нас частный сектор. Тянем шланги!

— За мной! — скомандовал отец, тотчас же подхвативший мою мысль, и повёл за собой встревоженных зевак. Если не потушим, нужно заливать периметр, чтобы огонь не перекинулся на деревянные постройки.

— Стоять! Туда нельзя! Нельзя!!!! — орал Никитин, пытаясь сдержать мощную фигуру, вынырнувшую из толпы.

В темноте не могла рассмотреть, кто там такой бесстрашный, но стоило приглядеться, как все встало на свои места…

Добрынин откинул Никитина и рванул в открытую дверь служебного входа. Совершенно бесстрашно, порывисто, эмоционально. Его было невозможно остановить. Он как броневик, прущий сквозь минные взрывы, рвался в своё детище в попытке что-то спасти.

— Никита Петрович! — не знаю, что на меня нашло, но я сиганула следом, правда, войти в здание мне никто не позволил. Задержали и скрутили. И я осела на асфальт. Сидела в луже воды, рыдала, выкрикивала его имя, не сводя глаз с дверей.

Взывала ко всем силам, пытаясь заставить его выйти. Но вместо него из проёма рвались густые клубы дыма. Горло саднило, я хрипела, захлёбывалась гарью, но не уходила.

Казалась себе слабой, безвольной, виноватой. Из-за меня хороший человек попал в самое пекло ада. Его и так непростая жизнь, которую он своими силами сумел поставить на рельсы, снова летела в пропасть.

Малышев не отстанет. Он не простит унижения ни мне, ни Добрынину.

Это всё из-за меня!

Меня накрыл страх… Ледяной, липкий, несмываемый. Всё в щепки разлетелось. Все планы, желания, надежды. И ладно бы только мои. Мой сын. Добрынин, все мальчишки клуба… Они все сопутствующие жертвы на пути к его цели. Малышева не волнует, кого он погубил, чьими жизнями рисковал, чьими мечтами жертвовал.

И только теперь, посреди полыхающего пожара, я глаза открыла. Не было у меня мужа. Был надзиратель, тешащий свое эго тем, что всё равно добился непокорную суку, умудрившуюся залететь не от него. Отсюда и нежелание детей заводить, потому что я для него как женщина давно не существую. Я — трофей… И так просто он меня не отпустит.

— Вы что творите? — снова заорал Никитин, когда к дверям подбежала толпа парней, в которых я с трудом узнавала наших хоккеистов. Они выстроились в цепочку и стали передавать из рук в руки огромные баулы с амуницией, которую вышвыривал тренер.

Это длилось недолго, вскоре появился и Добрынин. Ему хватило одного вскрика, и мальчишки скрылись на безопасное расстояние.

— Подожгли старый склад. Он пустой, но если не потушить, то огонь перейдет в сторону трибун! — он размахивал рукой, указывая путь Никитину. — Тут недалеко, воды должно хватить!

Он снова рванул в здание, за ним и пожарные, а следом и мой отец.

И лишь я продолжала взахлеб читать молитвы, просить Господа, чтобы спас, чтобы уберег, чтобы укрыл от беды…

Меня накрыла суета. Вокруг бегали люди, передавая из рук в руки ведра. Мужики впрыгнули в разбитые окна, туша пламя, что было рядом.

И вдруг меня отпустило. Что толку от моих слез? Их не хватит, чтобы исправить то, что сотворил Малышев. Бросилась помогать, таскала пустые ведра, наполняла их и передавала по цепочке.

Все жители действовали как единый механизм. Не суетились, не срывались в истерический крик, они просто боролись за будущее своих детей. Мы топтались по щиколотку в воде, не замечали продирающего ветра с моря, не ощущали холода, двигались на адреналине, мысленно молясь, чтобы только успеть…

Пробегая мимо дверей, я услышала странный звук. Застыла, перестала дышать, только бы сбавить гул грохочущего сердца. И когда он повторился, тело стало невесомым, а мысли путанными.

Влетела в здание, пытаясь хоть что-то рассмотреть в густом сером дыму. Горло тут же обложило горечью, стоящей влагой, на языке отчетливо ощущался пепел. Шла по стенке, пытаясь вспомнить путь, которым вёл меня Добрынин.

С ужасом рассматривала черные стены, переступала через растянутые шланги, тряслась от страха, но почему-то продолжала идти. Меня словно кто-то подталкивал, так настойчиво, придавая каждому шагу уверенности, убеждая, что я нужна там…

— Здесь кто-нибудь есть? — я убрала ото рта край кардигана, через который дышала.

Двигалась практически на ощупь, вслушиваясь в странную какофонию треска, крика и отборного мужского мата.

— Лера?

Голос Добрынина взорвал перепонки. Я бросилась на него, буквально впечатываюсь в его спину. Меня захлестнуло страхом за него, хотелось схватить, вытащить, попытаться уберечь! Дым резал глаза, текли слезы, а я почему-то отчаянно сжимала за руки Добрынина, пытаясь убедиться, что это он, что живой.

— Товарищ мэр, ты какого черта здесь делаешь? — Никита откинул баул и тут же подхватил меня на руки. Прижал к груди, и я затряслась от мощных ударов его сердца. Он руками прикрывал мою голову, перепрыгивал через ступени, унося меня подальше. И как только мы спустились на один лестничный пролет, за нашими спинами послышался оглушающий треск…

В том месте, где еще недавно стоял Добрынин, рухнула деревянная балка. Она взорвалась миллионом обугленных осколков, на мгновение осветив помещение.

— Черт… — выдохнул он мне прямо в лицо. — Я… Я там стоял!

— Никита, уходим… Я прошу тебя! Прошу! — слезы рванули с новой силой. Я почему-то сжимала его плечи, тянула на себя, пытаясь убедить, что нужно выходить отсюда. — Я прошу тебя…

— Лерка, ты какого черта сюда поперлась? — забасил он, встряхивая меня, как куклу. В его глазах пылал пожар, он весь дрожал, продолжая удерживать меня на весу.

Расстояния между нами просто не было. Я оказалась прижата, припечатана, охвачена его сильными руками. Ощущала надрывные хрипы, мощные толчки его грудной клетки, вслушивалась в гневное рычание и тихий шепот. Он царапал меня напряженным взглядом, требовал ответа… А я не могла. Как дура, как умалишенная смотрела в его глаза и не могла собрать мысли в кучу.

И вдруг всё поплыло… Время замедлилось, а после и вовсе превратилось в кисель. Словно и не на пожаре мы были. Добрынин не двигался, не отводил взгляда, а я не дышала, боясь нарушить этот оазис нелепости посреди бушующей стихии.

Адреналин лупил по венам, делал ощущения яркими, болезненными. Мы словно застряли в жерле вулкана, объятые опасностью, а в руках у нас была канистра с бензином… Всего одна капля, и все, к чертям, пыхнет!

Но то, что произошло дальше, убило меня…

Добрынин рывком прижался к моим губам, словно только это могло спасти его здесь, в самом пекле. Это был не поцелуй, нет… Это был взрыв, выплеск навязчивой идеи, потребности, нужды. И я ответила…

Потому что не могла иначе…

Мы как два придурка целовались под плотным занавесом дыма, не думая ни о чем. Как два подростка, сбежавших от условностей, проблем, боли и тревоги. Это была доза обезбола от реальной жизни, в которой тебе сломали хребет… Ему в прямом смысле, а мне в переносном.

Вместо того чтобы бежать, прятаться, мы сжирали друг друга, поглощали, отключив мозг к херам собачьим.

— Добрынин! Добрынин! — голос Никитина прозвучал откуда-то сверху. Мы дернулись, вскинули головы, всматриваясь в силуэт пожарного. Тот размахивал рукой, выплевывал тонну мата, чтобы привести нас в чувства…

— Я не уйду без тебя, — выдала и вонзилась ногтями в его плечи. — Не уйду!

— Вот что ты за женщина, товарищ мэр? — Никита не ощущал моего веса. Сбросил с себя кофту, накинул мне на голову, а после прижал к своему плечу, как маленькую девочку. Ощущала ласковые поглаживания, касания легкие, почти невесомые, убаюкивающие…

— А я… А я не мэр больше…

Добрынин подкинул меня выше, толкнул мои ноги, дав понять, чтобы сцепила их у него за спиной, и вдруг снова поднялся на один пролет. Он схватил баул, чудом откинутый в сторону, и только после этого побежал к выходу.

Мы одновременно сделали вдох. То ли воздух дурманил, кружил голову, то ли эта странная и совершенно неуместная близость… И мне так хотелось, чтобы дело было только в этом.

Как котенок болталась на нем, жалась, вбирала силу, храбрость, отвагу. Казалось, не могу насытиться этими ощущениями, которых так давно не встречала в таком ассортименте в одном мужчине.

Он вообще реальный? Настоящий?

Рванул навстречу опасности, не за себя, не за корыстный интерес, а за мальчишек, чье будущее было в его руках!

— Лер, ты чокнутая, — Никита аккуратно снял меня с себя, и вдруг так холодно стало. Ветер пробирался под тонкую ткань намокшей футболки, возвращал ощущения, страх, путанность мыслей. И всё произошедшее дурманом показалось.

— Это ты чокнутый! Какого черта ты поперся туда? Есть пожарные!

— Если бы мы не вынесли амуницию, то для парней чемпионат был бы закрыт! — он цыкнул, осматривая мои босые ноги. — Где твоя обувь?

— Не помню…

— Пойдем, Амазонка, сдам тебя отцу, пока женщина вновь в горящую избу не бросилась. Хорошо, что коней поблизости нет, — Никита вновь взял меня на руки, но уже аккуратно, без лишнего контакта. Старался не смотреть в глаза, чтобы не смущать ни себя, ни меня. — Иван Константинович, заберите мэра, а то её рвение все взять в свои руки просто губительно!

— Лера, ёшкин кот! — чертыхнулся папа, осматривая меня с ног до головы. — Ты какого лешего туда попёрлась?

— Мама! — подхватился Ванька и рванул в мою сторону. Сын выхватил меня из рук Добрынина, сорвал с головы его кофту и начал трясти, пытаясь понять, что со мной. — Что ты творишь?

— Вань, твоя мама спасла мне жизнь, — сухо ответил Добрынин, а после вновь обернулся на здание ледового. Огня уже не было, лишь сизый дым лениво выбивался из разбитых окон.

— Никит, вроде успели? — отец подошел к Добрынину и похлопал по плечу. — Могло быть и хуже. Ты не переживай, мы всё восстановим. До машинного отделения не дошло, аппаратура целая, лед и трибуны тоже. Мы с родителями за неделю все подлатаем…

— Спасибо, Иван Константинович, — Добрынин мельком осмотрел меня, словно хотел убедиться, что я в порядке, а после быстрым шагом стал удаляться.

Странно, что в его взгляде не было ни следа упрека. Там была только боль, такая яркая, искрящаяся, заразная.

Он снова пострадал. И снова из-за женщины…