Глава 18

Утро встретило сильнейшей головной болью. Виски рвались, в носу до сих пор стоял запах гари. И в один миг все воспоминания рухнули на меня с силой водопада.

Этот позорный обыск, компьютер с видеозаписями, обжигающие языки пламени, скользящие по стенам ледового… Но самым сильным и обескураживающим воспоминанием стал он, грубый и упёртый, как баран, Добрынин. Тело до сих пор помнило силу его мощных рук, буквально вжимающих в себя, порывистое дыхание кровожадного зверя, уверенность движений, отсутствие самоконтроля… Да кому я это говорю? Сама приклеилась к нему осьминогом, словно мужика нормального и не нюхала никогда.

Тот поцелуй был как страстный танец во время чумы. Это было самое нелепое действие, которое могли совершить два взрослых человека, попавших в ядреную передрягу. Как дети малые, ей Богу… В любой непонятной ситуации — целуйтесь!

Что на меня нашло? Словно опьянела, потеряла связь с реальностью. Ведомая бредовым инстинктом, я сама рванула к нему. Его мощная энергетика действует на меня как магнит. В ней уютно, спокойно, но при этом сердце трепещет подобно птичке, выпущенной из капкана на волю.

Дуристика в чистом виде, но с фактами глупо спорить. Это очень странный мужчина с гипнотическим влиянием. А его сила превращается в зависимость, этакую невидаль, на которую уже и не рассчитываешь, привыкнув к ментальной бедности мужчин. А он другой…

Его мир прост, как черно-белая картинка. Он знает свои желания, видит цель и не скупится на инструменты по её достижению. И как бы грубо это ни звучало, но я на миг ощутила себя его целью.

Чёртов Добрынин, откуда ты взялся… Меня затрясло, сердце стучало так, что к горлу пульсация подбиралась. Дрожь тарабанила по венам, обостряя смущение, головокружение и полнейший шок.

И вот тут стыдно стало… Это же совершенно на меня непохоже! Бросилась в его объятия с совершенно преступной легкостью. Да ещё позволила себе получать удовольствие. И это в горящем, заполненном дымом здании!

Ой-ой, мамочки… Я уже чуяла приторную вонь беды. Она близко…

Внезапная трель домофона вывела из состояния полного ступора. Я стояла у распахнутых дверей террасы, сжимая в руках уже остывшую чашку кофе, о которой забыла.

И утренним гостем оказался никто иной, как Лютин. Смотрел в пол, вертя в руках свою фуражку. И он не просто стоял, а покачивался, так гордо распуская пары перегара.

— Тебе чего? — мне было даже противно просто на него смотреть.

— Спасибо, товарищ мэр, — пьяно хохотнул он и попытался отвесить не очень элегантный реверанс. — Усё… Тю-тю погоны… Ты этого добивалась, да?

— Валь, ты пьян, и несешь бред. Иди, проспись, а потом не попадайся мне на глаза!

— Ну ты и сука, Киса, — Лютин со всей силы ударил в дверь, когда я попыталась её закрыть. — Ты обо мне подумала? У меня же жена с пузом, трое по лавкам! Но даже это тебя не остановило? Гадина ты, подлая и беспринципная. Подавись своим доносом, я назло тебе выгребу из дерьма, куда ты меня окунула…

— В это дерьмо, как ты выразился, окунулся ты сам, добровольно, между прочим. Полицию он возглавляет… Ты и есть преступник! И если тебя за задницу взяли, то я только рада, что руки не пришлось марать о твоё зловоние продажное. О ком я должна была подумать? О тебе? Лютин, а ты обо мне подумал, когда трусливо убегал, оставляя наедине с обезумевшим Малышевым? Я просила тебя, умоляла… У меня тоже семья: сын, мать в больнице, бабушка и отец! И нет у меня больше никого!

Он попытался напугать меня, застать врасплох, но моя обида силы мне придавала. Казалось, я горы могу свернуть, выстоять перед любым противником, даже вот таким… Жалким, противным и полным трусости.

Боже… А мне ведь и правда было не страшно. Совершенно не страшно, потому что иммунитет уже почти сформировался. Как я устала от угроз, оскорблений, нужды оправдываться, отстаивать своё право на жизнь!

Хватит… Я со всем справлюсь. Сама.

— Ты сука! Они же меня теперь по статье уволят! — заорал Лютин и рванул вперёд, но именно в этот момент меня откинули вглубь дома. Передо мной крепкой стеной возник отец, встал лицом к своему преемнику, к тому, кто с благодарностью занял и кресло, и должность моего папы.

— Я же тебя, таракана ссыкливого, учил всему, — папа хрипел от ярости, а пальцы стали сжиматься в до сих пор крепкие кулаки. — Вытащил из передряги, помог получить жилье для семьи, квоту по каналам выбил, когда отец с инфарктом загремел! А ты…? Мою единственную дочь решил подставить? Мразь ты, Лютин, и подонок!

— Не лезьте, Иван Константинович, — пьяно отмахнулся Лютин. — Из-за вашей дочери я лишился всего!

— Порядочного и честного человека невозможно лишить ВСЕГО! С ним честь остается и достоинство мужское, но к тебе это не относится. Ты пустой, Валька. И знай, что молчать я не буду. Всем раструблю, видео каждому покажу, чтобы знали, какая гнида охраняла их покой все это время! — папа цыкнул, да так громко, что Лютин вытянулся, как по команде «Смирно!». — Пшёл вон, шкура продажная. Таких сопляков презирал и презирать буду! Не попадайся, Валя… Я за свою дочь глотку тебе перегрызу.

Отец захлопнул дверь, а после рывком обернулся ко мне и строго кивнул в сторону террасы.

— Теперь с тобой… Лера, говори прямо сейчас. Всё, без тайн и недомолвок. Я всё равно узнаю, но лучше от тебя!

И мне пришлось рассказать. Начала с того дня, когда получила приказ о назначении, о шальной мысли отказаться от всего и укатить за мужем, только бы не рушить нашу семью. Одно дело – работать помощницей, зная, что впереди выходные. А другое дело – мэром, нет там ни выходных, ни праздников. В условиях скромного штата все проблемы становятся бесконечными, вытягивающими всю жизненную энергию.

На моменте, где я застала Малышева за изменой, отец подорвался, сунул руку между мягкими креслами в голубой цветочек, там бабуля прятала заначку вишневой настойки, глотнул из горла и вернулся обратно.

В общем, отец сделал три глотка… По одному за каждую подлость, которой не ожидал от Малышева.

— Я убью его…

— Вот! Папа! Я так и знала, — волчицей взвыла, выпуская всю боль, что роилась внутри.

Меня распирало, ломало, взрывало и раскатывало в тонкий пласт.

Боль быстро становится перманентной, ты просыпаешься с ощущением тревоги, живешь, ешь, пьешь, а потом приходит ночь… Эта пустая комната, орущие цикады, шум моря и тотальное ощущение одиночества, из которого нет выхода.

— Что ты сделал? — я заикалась, стирала слезы, пытаясь понять, что именно сделал отец, чтобы наказать Лютина.

— Отправил видео с подлогом и обыском куда следует!

— Ты не понимаешь? Ты правда не понимаешь? — мне хотелось орать на весь мир, хотелось ломать мебель, бить посуду… Но вместо этого я цедила по слогам, чтобы не обидеть папу. — Во-первых, завтра же эта запись исчезнет, вот увидишь, а тот, кому ты её отправил, перестанет брать от тебя трубки. А во-вторых, ты обнаружил камеру… Малышев через час узнает, что у меня есть запись. Ты видел, что он сделал с ледовым?

— А он-то тут при чем?

— А при том, что Добрынин ему в морду несколько раз съездил. И в парке он меня отбил, и в мэрии. Это он обманом заставил принять заявление о побоях, а потом с ветерком прокатил до больнички. Если бы Никита не вмешался, то Малышев бы не стал пачкать руки о поджог.

— А что мне нужно было делать? Смотреть, как какой-то урод собирается убить мою дочь? — вспыхнул отец и снова припал к горлышку.

— Я не знаю!!! Не знаю! — крик испуганной птицей вырвался из горла, впуская тьму, печаль и ощущение безысходности. — Мне нужно сдать дела новому мэру, и тогда мы переедем. Бежать надо… Бежать…

Говорила мне бабуля быть аккуратнее со своими желаниями, потому что человек — букашка маленькая, неспособная контролировать скорость их воплощения в жизнь. Поэтому когда раздался стук в дверь, сердце моё замерло…