Глава 22

Добрынин

— Никита!!!!

Как только мы вышли из гостиничного комплекса, я перешел на бег. Припустился по извилистой тропинке, теряющейся в густой рощице. Слышал торопливые шаги за спиной, аккуратный крик Леры, чувствовал её злость кожей, но не останавливался.

Я просто не мог поступить иначе. Идея пришла сама, как только двери номера Леры распахнулись, всё стало ясно…

И эти слёзы, и дрожь, и странная поза: она словно вжимала голову в плечи, пытаясь найти покой душевный. Но ничего не получалось… Эти тишина, сумрак и пустой номер могли нести лишь уныние и чувство одиночества.

Она вновь и вновь проваливалась в жалость к самой себе. Потому что не может пока иначе. Нет жизненных сил на сопротивление жалости.

Мне были знакомы её чувства. И тоска в глазах, и безразличие, и ступор, в который ты впадаешь против своей воли. Это происходит по инерции, как свободное падение во тьму. Бесконечно долгий путь к саморазрушению, ведь в этот момент ты можешь винить во всем только себя.

— Никита!!!!

— Догоняй, Лера. Беги и дыши! Почувствуй влажность воздуха, вдохни свежесть лесного аромата, ощути пыль на кончике языка. Чувствуй, Валерия Ивановна, чувствуй…

Единственный способ адаптироваться — ощутить своё тело не в прострации, а прямо здесь и сейчас. Она может бежать, может испытывать усталость, считать сбивчивые толчки сердца, ощущать зашкаливающий пульс.

А я тогда не мог…

Был прикован к инвалидному креслу, вновь и вновь убеждал себя, что больше ничего не смогу!

А она сможет! А если не сможет, то я заставлю ощутить опору. Сам под ноги лягу, но не дам утонуть в дерьме, которое навязал ей слабый мужчина.

— Я ненавижу тебя, Добрынин! — орала Валерия, путаясь в ногах, но, тем не менее, наращивая скорость, только бы догнать меня.

Оборачивался, чтобы убедиться, что бежит и не сдалась! Её глаза сверкали ярче, чем фонари семафора, она тянула руки, пытаясь схватить и заставить поплатиться за то, что снова ощущает себя живой, злой, усталой...

Сильная женщина даже через «не хочу» пёрла вперёд. Как изящный танк, как элегантная сабля, способная отсечь голову любому из обидчиков, только пока не чувствует этого.

А я не поддавался… Игнорировал боль, пересекающую спину яркими прострелами. Знал, что на завтра буду волочить ногу, но, тем не менее, бежал, потому что сейчас ей это нужно. Ей, не мне.

— Добрынин!!!!! — изо всех сил завопила Лера и сделала рывок, смыкая пальцы на капюшоне моей толстовки. И я замер, разворачивая корпус.

Валерия впечаталась мне в грудь, мои руки сами замкнулись на её талии. Прижимал, наслаждаясь биением сердца, смотрел в красное лицо, где уже не было слез, лишь дикое возмущение и угольки разгорающегося пламени, застывшие в глазах.

— Слушаю вас, товарищ мэ… — но договорить мне не удалось. Лера опередила мой порыв… Впилась губами, так требовательно, так соблазнительно порочно. Не думала, не анализировала, просто брала то, что нужно было ей прямо в эту секунду.

И всё снова закрутилось. Как тогда, в горящем ледовом, где помимо страха и адреналина нас друг к другу толкала какая-то бесовская сила притяжения. Магнитом тянуло, а как только она оказалась в моих руках, все стало ясно и понятно…

Я ощутил гармонию касаний, ласки, глубину поцелуя и завывающий восторг.

Это не передать словами, ты просто сливаешься в едином ритме существования, потому что пазл сошелся, потому что и не жил до этого, не испытывал желания, страсти, не фантазировал и не занимался сексом. Мой человек…

И ей сейчас страшно, больно, обидно. Весь калейдоскоп чувств был как на ладони, ощущался в нежности касаний её язычка, мягкости движений губ.

Она не могла хотеть большего, просто грелась, забирала адреналин и способность дышать, несмотря на боль.

— Не остановишь, — шептал, покрывая её лицо поцелуями.

— Можно я буду сопротивляться, ради приличия?

Да пусть хоть кусается, больше я её не отпущу…

Его касания были легкими, нежными, теплыми.

В его руках я казалась себе живой, настоящей, способной чувствовать.

Голова кружилась нещадно, тёмное небо вдруг вспыхнуло яркой молнией, и на нас обрушился дождь. Первых капель мы не заметили, слизывая прохладную влагу с губ друг друга. Просто целовались, как десятиклассники, не обращая внимания на разыгрывающуюся грозу…

Никита подхватил меня на руки, а я мгновенно обвила ногами его торс. И это движение было одуряюще прекрасно. Твёрдая плоть упиралась, дразнила, запуская необратимую химическую реакцию.

Не видела, куда он меня несёт, не ощущала, как его тяжелые шаги тарабанят по шаткой металлической лестнице, как скрипит балконная дверь…

Мы ввалились в тепло номера, а после рухнули на кровать, не желая разжимать рук.

Никита сдирал с меня одежду, подхватывал зубами, нарочно прикусывал кожу. И я выгибалась навстречу его страсти.

В голове было пусто. Ни стыда, ни совести, ни тяжёлых мыслей, что это всё неправильно!

Душа была настолько пуста, что вот это мгновение счастья было важно, как дождь в пустыне, как холодный родник для усталого путника. И я не откажусь…

Подхватила резинку его штанов, спустила, а после коленями начала стягивать их. А дальше на пол полетела и футболка…

Ладони легли на могучие плечи, подушечками скользила по линии натруженных мышц, вбирая всю красоту его тела.

— Разденься, — Никита вдруг разорвал сплетение тел, чуть откатившись на кровати. Потянулся к светильнику, и комната озарилась тусклым светом.

Голос его звучал как приказ… Не хватало только тренерского свистка! Но я не смогла спорить.

Села на кровати, медленно расстегивая пуговицу за пуговицей на топике, под которым не было ничего. Грудь ныла… Соски горели в предвкушении поцелуя! Я как одержимая тряслась, вновь и вновь представляя всё, что будет происходить дальше.

Понимала, что Добрынин не просто так включил свет. Хотел, чтобы я четко осознавала, что именно он со мной… Не Малышев, а он…

Никита подставил под голову руку и с нескрываемым восторгом бродил взглядом по моему телу. Миллиметр за миллиметром, неспешно, дразняще, местами изнуряюще. И фраза «трахать глазами» обрела для меня иной смысл. Внутри все сжималось, живот не просто ныл, все мышцы окаменели, медленно перекатываясь, трясясь в ожидании.

Я совершенно бесстыже рассматривала его. Знакомилась, стыдливо ощущая вспыхивающий румянец, как только взгляд упирался в его стояк. Такой крепкий, красивый, угрожающе покачивающийся… Бредовые мысли, желания смешивались, фантазии буйствовали, а язык ощущал бархат кожи и извилистость набухших вен.

Никита медленно положил ладонь на мою шею, чуть сжал и стал скользить вслед за распахивающимся топом. Пальцами обласкал ложбинку и решительно потянулся к груди, сминая её в горячей ладони. Меня выгнуло, пуговицы треснули, рассыпаясь по полу.

Его рука была жесткая, не позволяющая прижаться, прикрыть мою наготу. Он любовался… Облизывал губы, медленно откидывая остатки одежды в сторону.

Я была его… И в этом не было пошлости, не было наигранных приказов, я просто истлевала, как огарок свечи, ожидая рассвета.

Добрынин оставил поцелуй на подбородке, шее, дальше грудь… Влажный язык скользил по соскам неторопливо, пальцы с упоением очерчивали изгибы тела. Толчком уложил меня рядом, но только для того, чтобы продолжить ознакомительное путешествие.

Не было ни одного сантиметра кожи, не обласканной им. Он словно душил меня нежностью, убивал, а когда замирало сердце, приближая погибель, целовал, снова возвращая в свои объятия!

Целовал влажно, страстно, медленно спускаясь к животу. Его щетина кололась, лишь раззадоривая мурашки. Я — оголённый провод, искрящийся от его касаний. Вспыхиваю мгновенно, рассыпая блики пламени, бесстыже дергаю бедрами, ища хоть каплю облегчения.

А когда его язык заскользил по складочкам, раскрывая их, чтобы убить меня окончательно, начинаю жалобно скулить.

Дыхание шпарит, сменяясь холодным потоком, удары языка переходят в размашистые движения. Он целует меня, дразнит, заставляет отключить голову, не понимая, что она давно уже не функционирует.

Боль, что съедала меня, вдруг в волну превратилась. В цунами, стремящееся к низу живота. Спазмы были сильными, мощными, я почти теряла сознание, пытаясь посчитать расходящиеся круги перед глазами, как наступил настоящий конец света!

Добрынин сделал толчок, рассыпая миллиарды звёзд надо мной.

И я впускала его в себя по миллиметру, по крошечному вздоху, по импульсу тока, пронзающего нас обоих. Мы касались душами, сливались дыханием, прожигали касаниями.

Как только я закрывала глаза, Никита сжимал подбородок, вскидывая голову вверх. Чтобы взглядами схлестнуться, чтобы утонуть в его бездонном зверином взгляде! Добрынин хотел… До одури желал меня, вот такую… Немного побитую, раздавленную. Это желание ожогом растекалось, делая ощущения яркими, острыми, как лезвие.

Проникал в каждую клеточку тела, любил до всхлипов, до отчаянья и шума в ушах. Мир стёрся… Всё в серую массу превратилось, лишь он был со мной.

Его тело было живое, чувствовала его реакцию, слышала хрип, стон, судорогу. Это была бесконечная пытка… Океан ощущений, которых я никогда не испытывала.

Но следующий толчок был иным. Жестким. Требовательным, наказывающим. Он то наращивал темп, выбивая из меня всю дурь, заставляя чувствовать, дышать, видеть, ощущать, одним словом – ЖИТЬ! То стихал, наматывая нервы на кулак… Терзал поцелуями, собирал льющиеся слезы, терпел острые ногти, скребущие его спину, ягодицы.

Меня разрывало изнутри… Мощные взрывы множили удовольствие, жаром проносились по венам, выгибая тело навстречу этому мужчине.

Я то умирала, то вновь воскресала, ища его губы. Наши тела сливались, танцуя в ритме желания, удовольствия и бесконтрольного притяжения.

И за мгновение до конца света я услышала хриплое: «Моя…». И это было ярче любого признания в любви…