Глава 30

— Лер, ты чокнутая, — шепот Никиты вибрировал в динамике, запуская волну мурашек по коже. Ёжилась, но продолжала красться по скрипучей деревянной лестнице, в попытке выбраться из дома незамеченной.

— Молчи, Добрынин, а то я передумаю!

Боже… Я никогда такого не творила!

Уж очень стремительно прошла моя молодость, закончившись на потере любимого и тут же вскрывшейся беременности. Прошла через многое: косые взгляды, слухи, шепот за спиной.

Но я никогда не сбегала с парнем из родительского дома, никогда не была плохой девчонкой, не творила безумства. Быть может, потому что не встречала мужчину, ради которого хотелось всего этого?

А теперь хочется… Нестерпимо хочется прижаться, согреться и ощутить сильный поцелуй. Вот умеет он целовать так, что ноги подкашиваются! Как у девчонки, ей Богу…

Я словно делаю глоток шампанского, пытаясь противостоять опьянению. Вот только чувство это сильнее. Меня каждый раз выбрасывает в открытый космос, и я парю как пушинка среди ярких звезд и горящих комет.

Дуристика! Но такая чертовски приятная, что устоять невозможно.

Впрыгнула в кеды и рванула вон из дома, теряясь в густой посадке черешни. Бежала, собирая капли с листьев. Они срывались прямо за шиворот, пытаясь успокоить, воззвать к разуму… Но какой тут? Я просто неслась на всех парах!

Но в шаге от заборчика притормозила…

На миг показалось, что с веранды слышатся голоса. Обернулась, всматриваясь в темные окна дома. Да нет… Это невозможно! Все уже давно спят, и мне показалось…

И как же мне хотелось в это поверить, но очередной залп приглушенного смеха разнёс моё спокойствие в щепки. Не показалось…

Это не просто голоса, а громкий и задорный хохот моей бабуленьки, сопровождающийся многоголосным мужским басом.

Какого черта здесь происходит? Я была так увлечена своими мыслями, что даже не проверила, спят ли мои родные!

Замерла у яблони и написала сообщение Никите, вот только он не отвечал. Жала… Гипнотизировала долбаные галочки, но они были серыми и безжизненными. Мне бы сбежать и дождаться его на повороте, пока семейство развлекается. Но что-то останавливало…

— Ну, где же ты? — зашипела я, борясь с собственным любопытством. Что за сборище на веранде? Что обсуждают? Может, мне косточки перемывают?

И вдруг смех Ваньки пронесся по саду.

Обернулась, ища взглядом окна спальни сына. Но и они были темными…

Как мышка двигалась вдоль кустов, вслушиваясь в голоса, чтобы понять, что за повод для сбора в первом часу ночи! И почему я об этом ничего не знаю?

Ступала легко, озиралась и вздрагивала от любого шороха. Как в шпионском боевике, не меньше. Но веранда была опутана плющом так плотно, что ничего нельзя было рассмотреть. А когда я уже вплотную подошла, то внезапно голоса стихли. Сквозь паутину вьюна видела лишь уголёк тлеющей сигареты.

— Ну и долго ты будешь уши греть? — бабуля словно сжалилась надо мной и выглянула, полоснув пристальным взглядом. — Этому я тебя учила? Подслушивать и прятаться?

Бабушки обладают гениальной супервозможностью — они до конца будут отчитывать тебя, да так красочно, что ты вновь превращаешься в первоклашку, потерявшую букварь в первый учебный день.

— Ой, бабуленька, ты мне зубы не заговаривай. Что у вас тут происходит? Что за собрание юных партиз...

Но договорить я не смогла. Чисто физически замерла, медленно переводя взгляд с отца на сына и обратно. Они сидели на диванчике, папа курил, попивая дымящийся кофе, а Ванька подкидывал виноград в воздух, а после ловил его ртом. Только делали это они, совершенно не смотря на меня. И лишь хитрая бабуля звонко цыкала, словно за руку поймала за каким-то непотребством…

И как же поздно я ощутила пекучий уголек на затылке. Вздох вырвался вместе с резким раскатом грома, а через мгновение яркая вспышка молнии озарила небо. Крыша веранды задрожала от обрушившегося ливня, заглушая моё истеричное сердцебиение, которое слышно было даже на другом конце города.

Обернулась, натыкаясь на пику взгляда Добрынина.

— Никита… Петрович, — заблеяла я, вскипая от ярости. Какого черта он устроил???

Мы же договорились встретиться, как обычно — за фруктовым садом! Почему он здесь?

— Мам, лучше бы ты курила, чесслово, — внезапно заржал Ванька. — Мать, а ну карманы выворачивай!

— Ваня! Ты почему не спишь? — это было первое, что пришло в голову.

— Валерия Ивановна, — откашлялся Никита, а после поднялся с кресла, подошел и замер на неприлично близком расстоянии со спины. Ощущала его дыхание, бьющее по макушке, слышала биение сердца.

Боже… Вот как я могла подумать, что столь прямой, упрямый и целеустремлённый мужчина станет прятаться в кустах, ожидая, когда же я слиняю от родных? Это претит природе его характера!

— Ты специально, да? — процедила я, ощущая расстрел взглядов.

И по-хорошему бы разозлиться, но отчего-то с плеч камень свалился…

— Лер, так ты представишь меня, или мне импровизировать?

— А импровизация включает враньё, после которого мне будет менее стыдно? — я заливалась румянцем, пытаясь не провалиться под землю от стыда.

— Нет!

— Ладно-ладно, — отмахнулась бабушка и взяла со столика чашку кофе. — Мы, Лера, в отличие от тебя, люди взрослые. Я даже закрою глаза на то, что ты моего фаворита из-под носа увела…

Добрынин от такого откровения даже поперхнулся, заходясь в кашле.

— Мам, порой лучше промолчать, — отец встал и подошел к нам, а после протянул руку Добрынину.

— А почему я должна молчать, если моё сердце поёт серенады при виде такого знойного красавчика? — бабуля улыбнулась и совершенно неподобающе и абсолютно неоднозначно подмигнула Никите. Да будь она лет на тридцать моложе, я бы всерьёз решила, что она вздумала увести моего мужчину!

— Бабушка, прекращай, а то даже мне уже стыдно, — следом встал Ванька. — Мам, ты извини, но Никите Петровичу я не могу пригрозить, что в случае, если он обидит мою маман, я ему голову откручу.

— Ну, хоть попытайся ради приличия, — Добрыня пожал Ваньке руку. — А вообще, Ларин, на льду ничего не поменяется.

— Что? И в первое звено по-родственному не вернёте? — усмехнулся сын.

— Верну, но как только истечет срок действия наказания. Ты собирался сорвать выездную серию!

— Понял, блата не будет. Ладно, приятно было заново познакомиться, — сын обнял меня, поцеловал в висок, тихо шепнув: — Я всё равно ему накостыляю, если обидит тебя…

— Не переживай, внук, вдвоём мы с этим здоровяком точно справимся, — отец хлопнул Ваньку по плечу, подмигнул и вышел с веранды. — Мам, ты идёшь? Или наблюдать за молодыми останешься?

— Чёрт, мог бы и не заметить меня, — бабуля игриво хохотнула и нехотя отправилась в дом, плотно закрыв за собой двери.

— Никита! Ты что устроил? Неужели сам не понимаешь, как это выглядит со стороны? Я до сих пор замужем! А тут с семьёй приходит знакомиться мужчина?

— Кстати, — Никита достал из кармана свёрток. — Я у Раевского сегодня был, вот… Твоё заявление на развод принято, заседание назначено через две недели. Денис сказал, что сам дело вести не сможет, чтобы не было конфликта интересов, потому как с Малышевым у него какой-то договор подписан, но у тебя будет шикарный пробивной адвокат.

— Правда? — внутри все оборвалось от восторга. Руки тряслись, я кое-как развернула бумагу, вчитываясь в содержимое. Буквы плясали, голова кружилась, я даже инстинктивно прижалась к крепкой груди Добрынина, только бы не упасть.

Неужели это всё?

Неужели эта ужасная и изматывающая война закончится?

— Правда. Вот визитка. Как прилетит, сразу с тобой свяжется, — Никита протянул карточку. — Чибисова Людмила. Не женщина, а монстр в юбке, как сказал Раевский.

Мы так и стояли, прижавшись друг к другу. Знала, что за нами наблюдают, что после того, как вернусь, меня ждёт допрос с пристрастием, но рядом с Никитой мне было так спокойно, что разрывать эту оболочку безопасности совершенно не хотелось.

— И ещё, — Никита подцепил мои волосы, стянутые в хвост, и потянул назад, чтобы встретиться глазами. — Я ненавижу ложь, трусость и предательство. Правда, даже сама хлёсткая и унизительная, всегда лучше, чем мягкая перина лжи. Лер, ты можешь на меня злиться, но я тебя избавил от необходимости врать родным людям.

— Добрынин, ты правильный аж до зубного скрежета! — я рассмеялась, выдохнула и, встав на цыпочки, закинула руки на его широкие плечи. Не мужчина, а скала. Мощная, крепкая, сильная.

— Я завтра жду тебя в Ледовом. Нам нужно утвердить смету и начать готовиться к домашним матчам. Если успеем организовать услуги, то на этом можно заработать…

Ладони Добрынина были огромными, но полными нежности. Пальцами пробежался по лбу, зарылся в волосы, обласкал линию челюсти, сомкнувшись на подбородке. Держал крепко, чтобы не отвернулась.

— Мне всё равно, что скажут люди. Ты же этого боишься?

Его вопрос достиг цели. В самое яблочко лупанул!

До сих пор по спине мураши начинают бегать от малейшего воспоминания того времени, когда меня за раннюю беременность осудить считал своим долгом каждый. Этот шепот, эти косые взгляды, натянутые улыбки. Первое время даже слух ходил, что забеременела я от постоянно сбегающего к моей бабуле беспризорника Марка!

Сталь бесился и ломал челюсти всем мальчишкам, так восторженно расписывающим забор нашего участка.

Это было тяжелое время.

Но судьба мне снова подкинула вызов. Нельзя быть хорошим для всех. А самые лютые моралисты, как правило, самые сильные грешники.

Это моя жизнь. И я буду жить её так, чтобы не было стыдно перед собой…

Дёрнулась и прижалась губами, прерывая Добрынина, пока он опять не ляпнул какую-нибудь кристально чистую истину.

Отвратительно правильный мужчина…

Очаровательно прекрасный мужчина…

Мой мужчина!

— Всё, Киса, мне пора, а то Ванька скоро из окна второго этажа вывалится, пытаясь подсмотреть за нами. Завтра после обеда я жду тебя, — Никита обнял, замер, наслаждаясь тишиной и умиротворением.

— Почему после обеда?

— А мне с утра кое-куда нужно смотаться.

— Куда? — я напряглась, пытаясь увидеть в его глазах ответ.

— Встреча со старым другом. Я быстро, поэтому на обратном пути заеду и заберу тебя. Договорились?

— Хорошо…

Мы шли по тропинке медленно, словно тянули время, только бы не расставаться. Не нужны были слова, достаточно и сцепленных пальцев, переплетающегося дыхания и чокнутых бабочек в животе.

Наблюдала, как автомобиль Добрынина скрывается за поворотом, подмаргивая мне на прощание аварийным сигналом.

Ещё долго стояла, прислонившись к забору, и прислушивалась к тишине. Отдаленно шумело море, голосили птички, шуршала слабая осенняя листва. Ласковый ветер пробирался под кофту, подгоняя меня в сторону дома.

И я слишком расслабилась, слишком глубоко окунулась в ощущение счастья, что раздавшийся мужской голос был подобен раскату грома.

— Браво!!!

Малышев вышагнул из тени так внезапно, что я было открыла рот, чтобы заорать, но он быстро накрыл губы ладонью, заглушая звук.

— Не стыдно, Лера? При живом-то муже шашни крутить?

Я мычала, пыталась скинуть его руку, чтобы ответить, но это не входило в его планы. По звериному блеску глаз было видно, пришёл он не для диалога, а чтобы выговориться.

— Ты, Лерка, баба глупая. С первого раза не поняла, что ли? Я не дам тебе развода! Землю выжгу вокруг тебя, опоры лишу, опозорю, жизнь разнесу по камушкам, но ты сделаешь так, как мне нужно. И поверь, дело вовсе не в моих глубоких чувствах. Это я пережил ещё в школе, когда узнал, что моя первая любовь Лера Кот спит с курсантом!

Боже, как больно… Сердце словно по швам треснуло от его «ласковой» правды. В тех словах вся суть этого подлого, мстительного и совершенно лишенного морали мужчины.

Сделала усилие и укусила его, дав себе возможность отскочить от забора.

— Отвали, Малышев! Мы разведёмся, и это моё последнее слово! Я не буду с тобой жить, не буду говорить, да я про тебя забуду, как про страшный сон! Ты — ничтожество! И мне очень жаль, что мой сын рос, наблюдая за тобой…

— Ой-ой… А Добрынин Никита Петрович тебя устраивает больше? — рассмеялся Малышев, делая шаг в мою сторону. — Тебе его не жалко? Бедный ущербный мужик… Перелом позвоночника, почти полный паралич и случайное чудо, помогшее ему встать на ноги.

— Это не чудо, Малышев. Это называется сила духа и мужской стержень! Ты ему и в подмётки не годишься со своим ссыкотливым желанием отомстить за первую любовь. Ты — слабак, пробивающий себе путь подлостью. Все делаешь чужими руками, потому что сам не можешь!

— Да? А как думаешь, быть может, мне хватит сил самому сломать позвоночник твоему любовнику? — Малышев прижался к забору, чуть перегнулся, чтобы ярость в его глазах была видна отчетливее. — Я засыпаю с этой мыслью… Представляешь звук хруста? Хрясь, и всё…

— Только попробуй! — заорала я, бросаясь к нему. Ногтями вцепилась в наглую рожу, не чувствуя страха. — Только попробуй, урод…

— Но это только начало, — Виктор перехватил мои руки, скрутил и развернул меня к себе спиной, удерживая. Он зашуршал бумагами, а потом поднёс к моим глазам договор. — Это разрешение на выкуп здания Ледового. Ты же не думала, что, отписав бизнес, я остался пустой? Мне даже денег не жалко, только бы посмотреть, как твой немощный инвалид будет паковать вещи, убираясь из моего здания. Я ничего там не открою… Раскурочу лёд, сломаю бассейн, снесу вышки, поставив крест на молодом поколении, о котором ты так отчаянно печешься. Лерка, ты меня знаешь… Я на всё пойду, чтобы ты прочувствовала цену, которую придётся заплатить за свою свободу. Будешь торговать яблоками на рынке, а проходя мимо Ледового, заливаться слезами от осознания, что всё это сделала своими руками…

— Ублюдок! — слёзы катились нескончаемым водопадом. Я ничего не видела, все пеленой накрыло.

— Да… Отсюда делай вывод. Я на всё пойду… Мне уже отступать некуда. Ну? Хочешь развестись? Достаточно просто поставить подпись на этом договоре, и уже завтра твой инвалид окажется на улице вместе с щенками, бесцельно катающимися по льду. Никого мне не жалко… Нет во мне этого мерзкого чувства. Жизнь одна, и я планирую пользоваться ею на всю катушку. Если послезавтра твоё заявление так и будет лежать в ЗАГСе, если завтра твой адвокат появится на пороге моего офиса, то в пятницу от Ледового и твоего Добрынина не останется и следа. Я буду наблюдать, как ваша гребаная любовь проходит нечеловеческие испытания на прочность. Ты будешь с ложечки кормить хоккеиста своего, а по вечерам выкатывать на инвалидной коляске, воздухом повышать. Как думаешь, когда меняешь взрослому мужику подгузники, любовь крепчает? Нееет… Он тебя не простит за жалость в глазах. А через год возненавидит, потому что я лично приду и расскажу, что его жизнь — цена за твою свободу, женушка… Два дня. Лера, я не шучу. У тебя два дня!

Малышев презрительно цыкнул, стер кровь, сочащуюся из оставленных мною на его лице царапин, и вновь скрылся в тени.

Он никогда не исчезнет…