Глава 8

— Лютин, сволочь! Помоги! — рыдала я, видя, как трусливо убегает начальник полиции. В его глазах застыли ужас, бессилие и немое согласие с неминуемым преступлением. Он будто сожалел даже, вот только что мне с этого? И с каждым шагом выражение его лица становилось все более отвратительным, жалким. — Трус! Лютин, ты трус!

— Заткнись, Лерка! — заорал Малышев, как только дверь закрылась. Пальцы его сжались, зарываясь в волосы, чтобы ещё больнее сделать. — Ты какого черта опять на развод подала? Кажется, мы с тобой обо всем договорились!

— Тебе, тварь, со мной никогда не договориться! Отпусти!

— Да пожалуйста…

Малышев вдруг рассмеялся, только от этого звука ещё страшнее стало. Виктор толкнул меня лицом в стол, прижал рукой между лопаток, ещё и коленом упёрся в поясницу, окончательно лишая возможности двигаться.

— Не хочешь говорить? А чего ты хочешь? Может, тебе завидно стало? Скажи, Лерка… Потекла тогда? Возбудилась? Тебе понравилось следить за тем, как секретарша мужа твоего ублажает? А знаешь, как Наташка умеет? Ууууу, — захрипел Виктор мне на ухо. — Она просто богиня минета. Горлышко у нее тугое-тугое, горячее-горячее…

Я с такой силой кусала щеку, что в какой-то момент по языку разлился вкус крови. Рыскала по столу, пытаясь найти хоть что-то, только бы остановить этого обезумевшего зверя.

— А ты так же хотела, да? Болван, согласен. Забыл и про жену, и про долг супружеский. Безналичный расчет принимаете? Готов отработать с пенями…

— Ненавижу тебя! — хрипела, отчаянно пытаясь скинуть его гадкие руки. — К блядям своим иди отрабатывать. А мне не трогай!

К горлу тошнота стала подкатывать, каждое его касание лезвием полосовало. Я даже рыдать не могла, просто вопила как ненормальная, пока Малышев не устал и не заткнул мне рот ладонью.

Его пальцы больно прошлись по бедру, задирая юбку и растягивая кружево белья. Я вся сжалась, пыталась не подпустить к себе его грязные руки, ласкавшие чужих баб.

Рвотные позывы были такими яркими, я даже дышать толком не могла. Захлёбывалась чувством отвращения.

— Тебе же всегда нравилось, как я тебя трахаю, Лерочка. Ты у меня дама горячая, все соки выжимаешь, потеть по-настоящему заставляешь…

Сопротивляться было невозможно, я рыдала, пыталась кричать, старалась укусить. Хрипела, надеясь, что сейчас кто-нибудь войдет.

— Сука… Лерка, а ведь ты ни разу не симулировала! Можно же было притвориться, вскрикнуть, потрястись в наигранных спазмах, как все бабы нормальные делают! Но ты же правильная, честная, отчаянная… На лице сразу статус недотраха светиться начинает, чтобы меня задеть, чтобы импотентом немощным выставить. И все равно тебе, что муж подыхает от усталости. Тебе с самой собой-то противно не бывает? Не устаешь гоняться за идеальностью? Лер, тебе уже давно не шестнадцать, а мир до сих пор яркий, как в мультиках. А ведь жизнь другая. Подстраиваться надо, силу других признавать, — хрипел Малышев, упираясь мне в задницу каменным стояком. — И мою силу признаешь…

Малышев зарычал, устав от безрезультатных попыток коснуться плоти, устал сражаться, очевидно, думая, что я сама должна была раздвинуть ноги, показав, как сильно хочу его. Он рывком задрал платье, пытался подцепить резинку трусов, но как только ладонь коснулась кожи, во мне что-то сломалось…

Жалость, принятие — все пламенем пыхнуло. Затаилась, как мышь перед ловушкой, и как только Виктор чуть ослабил хват, чтобы сдёрнуть с меня белье, вырвалась, падая на пол.

— Я ж за тобой со школы бегал, дура… Готов был в лепешку расшибиться, чтобы ты заметила меня, чтобы полюбила! Но ты, сука, королева ледяных королев!

— Не трогай меня, мразь! — заорала я так, что деревянные панели переговорной заскрипели.

— Мразь? — Малышев отреагировал быстрее, чем я смогла отползти, схватил меня за ногу, выворачивая так, чтобы я на спину перевернулась. — А чего это ты за мразь замуж вышла? А? Сама в ЗАГС побежала, несмотря на запрет родителей, на косые взгляды, на то, что в нас никто в этом гребаном городе не верил. Серая мышь, дочь мента и учительницы начальных классов и мальчик из богатейшей семьи. Чего же ты тогда не сопротивлялась?

— Потому что я в тебя верила, Малышев! — перекатилась на спину, выставляя руки перед собой так, чтобы он и приблизиться не мог. — Поверила, что золотой мальчик, выросший за спиной такого великого папы, не может оказаться моральным уродом. А ты не человек, ты подонок и ублюдок!

— Бедняжка, — Виктор снова сжал мои руки, пытаясь скрутить их, чтобы обездвижить. — Знаешь кто моральный урод? Знаешь? Твой Ларин, от которого ты в шестнадцать залетела. Вот моральный урод! Совратил глупую девчонку, а ты до сих пор о нем думаешь, да? И сыну его фамилию дала, и мою не взяла. Что ты за сука?

— Не смей! — заорала я и дернула головой, намереваясь зубами вцепиться в его наглую морду. — Он в сто раз лучше тебя был! Не смей говорить о нём!

И так горько стало! Столько цинизма, столько желчи было в его словах, столько уверенности и безнаказанности. Он и правда возомнил себя королем. Хочет — баб трахает, хочет — жену на поводке держит. Он же меня специально запугивает, заставляет думать, что я — тварь бесправная, что игрушка его, собственность.

Для него мое прошлое — удавка, потянув за которую можно душить, делать больно. Слушала его хрипы, понимая, что нравится ему это… Нравится ему видеть меня вот такой — бессильной, слабой, уязвленной. И сколько же Виктор копил это в себе? Сколько лет ненавидел за то, что не выбрала его тогда, в школе?

Ненавидит за то, что был вынужден принять проигрыш?

И это появление посреди совещания, и трусливо сбежавший Лютин, и сотрудники ЗАГСа, уже во второй раз теряющие моё заявление. Он показывает власть, преимущество связей, преимущество силы физической, прекрасно понимая, что не к кому мне больше обратиться…

— Если ты не подпишешь документы, — я уворачивалась, не давала себя поцеловать. Его холодные сухие губы наждачкой скользили по щекам, шее, а мне было противно… — В СМИ пойду. Посмотрим, как ты отмоешься, Малышев. Мне терять нечего!

— Сука!!! — заорал Виктор и замахнулся, с оттяжкой впечатываясь тыльной стороной ладони мне по лицу. — Только попробуй, гадина! Раздавлю! И тебя, и сынка твоего, и всю семейку!

Я не ожидала этого. Не успела сгруппироваться, отчего голова каучуковым мячиком отпружинила и впечаталась в рассохшийся паркет.

Боль ожогом ошпарила! Перед глазами сизый туман расплылся, в ушах шумело море, а дышать стало так невыносимо! Я не могла сопротивляться, сил просто не осталось, вяло билась ногами, уже перестав контролировать слёзы.

Сквозь пелену ощущала, как гадко и отвратительно Малышев целует шею, он словно нарочно ласкал свои же отметины, радовался, восхищался, заставляя бояться и за себя, и за семью свою.

Слезы бесконечной пеленой текли по лицу, только бы размазать это мгновение, чтобы не запоминать, чтобы забыть! Урод… За что? За что?

Я всегда поддерживала, всегда была рядом, никогда не напрягала его проблемами, никогда не просила денег, не сидела на шее! Хотела быть самостоятельной, достойной уважения, а в итоге лежу на полу под собственным мужем и молю о пощаде…

Как ненормальная гипнотизировала дверь, молясь, чтобы Клавдия уже вернулась с обеда… Она-то не предаст! Она не бросит меня на растерзание этому монстру, который так долго прятался за личиной приличного мужа.

И Бог явно услышал мои молитвы! Дверь распахнулась, являя мощную фигуру, сначала застывшую в проёме, а после молнией рванувшая в нашу сторону.

Но это была не Клавдия…