Тридцать девятая глава

- Я одного не могу понять, — раздражённо и зло рявкнул отец, глядя не меня вроде бы из кресла, а всё одно так, будто смотрит сверху вниз.

- Как ты мог допустить, что Варвара ушла? – презрительно дёрнув крылом крючковатого носа, проговорил он, — Как ты только додумался до такого? Варька твоя – красотка с характером, поэтому поверь мне — и года не пройдёт, как она найдёт себе мужика. Причём после тебя и твоих выкрутасов найдёт такого, что тебе не чета. И этот чужой мужик будет воспитывать твоих детей. Он будет вкладывать в их головы своё понимание жизни, свои ценности и свою идеологию. А тебе останется только пыль глотать, глядя, как твои дети год от года всё больше и больше становятся похожи на него. Знаешь же, что не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал.

Эти слова задели меня за живое, больно и обидно хлестнув по самолюбию.

- А что я мог сделать? Варвара поставила условие: или фирма, или раздел всего в пополам, и она уступает акции Дмитрию Ивановичу – невольно ответил, в принципе, не собираясь оправдываться.

Но перед отцом это получалось само собой. Такой уж он человек, что я всегда рядом с ним, будто школьник.

- Шельма! – хрипло захохотал каркающим смехом, сидящий в инвалидном кресле сухой и злой старик, продолжая, — Развела тебя, как лоха на блеф! Никогда бы Димка не полез против тебя! Против меня… Запал не тот!

Отец закашлялся, содрогаясь в своём кресле. Я двинулся, было, помочь. Подать воды, или ещё что сделать, но батя поднял в предупреждающем жесте руку и хрипло спросил:

- И что ты уступил ей?

Он, хрипя, пошарив в кармане, достал из складок ингалятор и, пшикнув пару раз, убрал его обратно.

- Практически всё, что заработал. Деньги, квартиру, – ответил, остро переживая отцовскую немощь.

Я привык, я помнил его сильным и несгибаемым мужчиной, способным остановить поезд, если потребуется. А сейчас… от него почти ничего не осталось. Кроме характера и несокрушимого духа вечного борца. Даже в инвалидном кресле он не сдаётся ни на секунду.

- Мне кажется, это Варька – моя кровь, а не ты! Мой ген, мой характер перескочил антинаучным методом к ней через тебя, – хрипло проговорил отец, хмыкая, и проворчал, — проклятая старость. Не посмеяться, ни выпить, ни закусить…

Я не хотел его обидеть или задеть, нет. Оно вырвалось само, просто невозможно было слушать его упрёки:

- Варвара — не мама, она терпеть не стала.

Отец хрипло рассмеялся, покашливая, и просипел:

- Ты думаешь, Анюта просто так согласилась жить со мной после того, — как узнала о девках? Да я в ногах у неё валялся, я наизнанку вывернулся, тобой шантажировал, я всё на неё переписал, её родителям купил дом, и папашу её в лучших клиниках из того света вытащил. Я на всё был готов, лишь бы она не уходила от меня. Реально – на всё. А ты что сделал?

Он замолчал, наливая себе в стакан воды из графина. Сделал глоток и продолжил перемывать мне кости:

- Молчишь? Наверное, нос задрал и требования выкатил? Никогда не умел признавать свои ошибки и добиваться нужного результата.

Тебе стелиться перед ней нужно было, умолять простить, каяться…

Женщины – народ жалостливый. Отдал бы ей всё и даже больше, к ногам бросил всего себя, лишь бы не уходила…

Он таким тоном поучал меня, что я не выдержал:

- Но ты-то девок своих не бросил?

- Дурак ты, – хмыкнул в ответ отец, продолжая, — Во-первых, — тогда так принято было. Я не мог публично под бабу прогнуться. А, во-вторых, я до сих пор верен моей жене! Все мои мысли только о ней. Я только ей мог доверить воспитание своего наследника. Только с ней я мог безоглядно расслабиться в доме, доверяя беззаветно. Для неё я работал, строил дом и бизнес. Накопытил чёртову уйму денег, чтобы моя Анюта не нуждалась и не считала копейки никогда. Чтобы могла себе позволить всё, что пожелает. Только она одна для меня всегда была светом и целью. Не деньги, не азарт бизнеса, — ничто так неважно, как семья.

Да, я немного передавил с Анютой. Она жалела меня, понимала и принимала всего, со всем моим дерьмом. Страдала обо мне. Она моё спасение. Анюта моя – ангел, если они есть, то точно.

Он с грохотом поставил стакан на поднос и заговорил уже совсем иным тоном:

- Слабенькая была моя птичка. Она у меня не в том веке родилась. Ей бы сейчас жить… с вашим этим… гуманизмом…

И столько невиданной мной неожиданной нежности было в его голосе, столько застарелой вины и любви… Что мне стало неловко его слушать. Будто подглядываю за чем-то очень личным, не предназначенным для меня.

Отец направил свою коляску в комнату, и я был вынужден идти за ним. Шёл следом, смотрел на его тонкую старческую шею, и на душе у меня было горько и гадко. Почти десять лет я не навещал его. Бросил, получается, одного на старости лет…

- Запомни, если ввязался в бизнес – забудь про гуманизм и цивилизованность. Рви зубами своё, предай, потопи, убей, но своё – забери! – Заговорил тем временем отец, подъезжая к шкафу у окна в гостиной и продолжая, — Как и в любви…

Он достал, вытаскивая с полки, пухлый альбом с фотографиями. Там, я помнил, были все наши предки. Мои деды и прадеды, молодцевато позирующие в военной форме на камеру, дядья в гимнастёрках, бабушки с тётками. Вся наша некогда большая семья.

- Держи, — протянул мне отец альбом, — храни теперь ты нашу память. И знай, что ты, сын, профукал свой шанс остаться в вечности. И мой заодно. Неизвестно, есть ли там, за чертой смерти, какая-то жизнь. А здесь, на Земле, у нас есть только один шанс остаться – это отразиться в своих потомках. Воспитать, передать своим детям накопленный опыт и знания.

Ты нашёл прекрасную женщину для семьи. Сильную, умную, смелую. Она воспитала бы тебе замечательных сыновей. А ты… упустил её. Разбазарил самое важное в жизни по ветру. Отдал в руки чужому мужику.

Он помолчал, тяжко вздохнул и сказал твёрдо, — как отрезал:

- Не приезжай ко мне больше. Я помогу тебе с бизнесом, но в последний раз. Больше не хочу тебя видеть.

Повернулся, подъехал к лифту посередине комнаты и, забравшись внутрь, не поворачиваясь ко мне, поднялся наверх.

Что за вредный железный старик!