ГЛАВА 14

* * * – МАРГАРИТА — Эти выходные стали моим личным маленьким раем. Отдельной планетой, где не было ни судов, ни Арсения, ни прошлого. Были только мы, дом в лесу и тишина, наполненная смыслом. Мы спали допоздна в его огромной кровати, и я просыпалась не от тревоги, а от тепла его тела рядом и запаха кофе, который он приносил мне, ещё сонной. И моё утро начиналось с поцелуя. С одного невинного прикосновения губ, которое мгновенно разгоралось в пламя. Его руки на моей коже под утренним солнцем, пробивавшимся сквозь сосны за окном, казались священнодействием. Он исследовал моё тело с благоговением и жадностью, как будто заново и заново открывал его, а я растворялась в этих прикосновениях, в низких стонах, которые вырывались из его груди, когда я отвечала ему тем же. Мы торопились и замедлялись, мы были неистовы и нежны. И каждый раз, когда волна накрывала меня, смывая все мысли, я ловила себя на чувстве глубочайшей благодарности. Благодарности телу, которое всё ещё могло чувствовать так остро. И душе, которая не успела зачерстветь и сбежать в глухую оборону после удара Арсения. Потом был кофе на террасе в пледах, под пение птиц. Долгие, ленивые разговоры ни о чём и обо всём. Антон рассказывал смешные истории из ординатуры, а я – о курьёзных случаях в мире искусства. Мы валялись на том самом ковре у камина, хотя было светло, и просто смотрели на огонь, сплетая пальцы. Он учил меня языку жестов. Мы сидели на полу в гостиной, и он показывал мне простые фразы: «хорошо», «плохо», «красивый», «я тебя понимаю». Мои пальцы путались, а он терпеливо поправлял их своими, и от этих прикосновений по спине бежали мурашки. Это было интимнее любой ласки, этот тихий, тактильный язык его мира. Однажды он принёс из машины удочки, и мы пошли к лесному озеру, до которого было пятнадцать минут пешком. Я, городская жительница в его резиновых сапогах, которые были мне велики, чувствовала себя первопроходцем. Он учил меня забрасывать снасть, стоя сзади, обнимая меня и направляя мои руки. Ни одной рыбы мы не поймали, но это было неважно. Важно было его дыхание у моего уха, его смех, когда у меня очередной раз запутывалась леска, и счастливая усталость в мышцах после долгой прогулки. Вечера заканчивались у мангала или на кухне, где мы готовили вместе. Вернее, он готовил, а я «помогала» – резала, мешала и без устали восхищалась им. Потом снова был камин, вино и его губы, с которых я, казалось, так и не могла насытиться и надышаться. В воскресенье вечером, лёжа с ним в ванной с видом на звёздное небо через панорамное окно, я вдруг осознала что-то очень простое и очень важное. Я положила голову ему на грудь, слушая ровный стук его сердца. – Знаешь, – прошептала я, – я всё думаю… Какая же я счастливица. Он провёл мокрой рукой по моему плечу. – Это почему? – Потому что судьба, отобрав у меня одного мужчину, почти сразу подарила другого. И не абы какого, а… тебя. Не дала мне завязнуть в обиде, ожесточиться, начать ненавидеть весь мужской род. Просто… быстро исправила ошибку. Как хороший врач. Убрала токсичный элемент и ввела лекарство. Ты – чудо, Антон. И мне кажется… это я тебя должна была встретить… много лет назад… Он вздохнул и его вздох отозвался в его груди под моей щекой. – Мне тоже так кажется… Я будто тебя знаю всю жизнь… А насчёт лекарства… Я что же, горький и невкусный? – Нет, – я подняла голову и посмотрела ему в глаза, серьёзно. – Ты самый сладкий и самый эффективный антидот из всех возможных. Просто… спасибо. Что ты есть. Он не ответил словами. Он ответил поцелуем. Медленным, влажным, бесконечно нежным, который говорил больше любых слов и клятв. И рай закончился. Но он не исчез. Возвращаясь в город, я смотрела на его профиль за рулём и чувствовала не пустоту приближающейся разлуки, а спокойную, глубокую уверенность… * * * Я вернулась домой, и на пороге меня ждала Оля, как гончая на стойке. Её взгляд, полный нетерпения и любопытства, был направлен на меня, словно рентген. – Ну? – выпалила она, не дав мне даже переодеться в домашнее. – Всё у вас было? Как он? Как дом? Как ты? Я не стала ничего говорить. Я просто улыбнулась. Улыбнулась так широко, глупо и так безоговорочно счастливо, что Оля отшатнулась, притворно ослеплённая. – Ого. Это не просто «хорошо провела время». Это диагноз, – констатировала она. – Рассказывай, а то я лопну от нетерпения и любопытства. Я прошла на кухню, к чайнику. Оля поплелась следом, как тень. – Я влюбилась, – сказала я спокойно, наливая воду. Слова вышли не признанием, а простой, радостной констатацией факта, вроде «сегодня солнце светит». – Антон… он… мой. Мой мужчина, понимаешь? Оля медленно опустилась на стул, широко раскрыв глаза. – О-о-о… – протянула она, и в этом звуке было всё: и удивление, и восторг, и лёгкая тревога за подругу, которая так стремительно несётся в омут. – Это серьёзно, Рита. После двух дней? «Мой»? Слово-то какое, Рит. А он что? Ты тоже «его»? – Думаю, да, – улыбнулась снова. – А ещё у него есть дочь. Оля замерла. Её брови взлетели к волосам. – Что?! – она даже привстала. – Как есть дочь? Откуда? Я рассмеялась, включая чайник. – Тебе объяснить, откуда берутся дети? Уроки в школе прогуливала? – Да не в этом дело, умная ты моя! – отмахнулась Оля. – В смысле… И как теперь? Это же меняет всё! Ребёнок – это навсегда. Я кивнула, сев напротив неё. – Антон вдовец. Жена умерла несколько лет назад. Дочке восемь. Её зовут Александра. Саша. Лицо Оли стало серьёзным. Она поняла весь масштаб. – И… как вы теперь? – повторила она уже тише. – Малышка уже знает обо мне, – сказала я, и от этих слов по телу разлилось тёплое волнение. – А ещё… – я понизила голос до шёпота, как будто делилась самой главной тайной, – она говорит на языке жестов и читает по губам. Почти не слышит. Оля замерла, впитывая информацию. Я видела, как в её голове крутятся шестерёнки, оценивая ситуацию со всех сторон. – Я решила записаться на курсы, – продолжала я, глядя на неё прямо. – Чтобы выучить этот язык и общаться с ней. Ты… пойдёшь со мной на курсы? Для моральной поддержки? Ну и ты же моя подруга… значит, войдёшь в круг общения этой принцессы. Оля только хлопала глазами. Потом медленно, очень медленно кивнула. – Пойду, – выдохнула она. – Конечно, пойду. Посмотрю, как ты будешь объясняться с восьмилетней девочкой на тему, почему ты забралась в постель к её папе на первом же свидании. Мы рассмеялись, и напряжение спало. – Ну? – спросила я, разливая чай. – Здесь всё спокойно было? – Да, в Багдаде всё спокойно, – ответила Оля механически, всё ещё переваривая информацию. И добавила, покачивая головой: – Ну дела-а-а! Этот доктор… Он просто чудо какой-то. На тебя посмотреть и не скажешь, что ты разводишься с муда… то есть, с козлом. Ты светишься, как новогодняя гирлянда. Я взяла чашку, обхватила её ладонями, чувствуя, как тепло проникает в пальцы, и погрузилась в свои ощущения. Счастье. Это было именно оно. Не истеричная эйфория, а глубокое, спокойное, укоренившееся чувство. Как будто моя душа, смятая и выброшенная Арсением, нашла идеальную форму, в которую можно вернуться. И эта форма была в виде запаха его кожи, образа его маленькой дочери. Я не чувствовала страха перед сложностями. Наоборот, они казались мне не преградами, а ступеньками, которые ведут в его мир. В «наш» мир. Я была благодарна судьбе, случаю, своему собственному сердцу, которое не захотело ожесточиться и закрыться. Оно осталось живым, горячим и готовым любить. И оно выбрало Антона. – Да, он чудо, – согласилась я тихо, глядя в свой чай. – И знаешь что? Я тоже себе чудо. Потому что не сломалась. Потому что готова принять его со всем его багажом. И даже рада этому багажу. Оля протянула руку через стол и сжала мою. – Тогда я очень рада за тебя, Рит. По-настоящему. И я пойду на эти твои курсы. И мы выучим этот язык. И если эта малышка хоть как-то обидит мою лучшую подругу, я объясню ей на универсальном языке злых тёть, что так делать нельзя. Я рассмеялась, и смех был лёгким и звонким. Всё было прекрасно. Даже грядущий суд с Арсением уже не казался концом света. Это была просто формальность, последний штрих в главе под названием «Затянувшаяся ошибка». А новая глава, самая интересная, уже началась. И в ней были лес, шкура у камина, уха с дымком и мужчина, который смотрел на меня так, будто я его величайшая находка и награда. * * * Видимо, судьба, заметив моё ослепительное счастье, решила, что пора выпустить немного дёгтя в эту бочку меда. На следующий день после моего триумфального возвращения раздался звонок Антона. – Рита, – его голос прозвучал не так, как обычно. В нём была усталая жёсткость, знакомая мне по его редким рассказам о работе. – У меня новости, и они не очень. Моё сердце, только что порхавшее где-то под потолком, грузно опустилось в живот. – Что случилось? Ты в порядке? Саша? – Со мной всё хорошо. Но встреча с Сашенькой… откладывается. Меня срочно отправляют в командировку. На Север. – На Север? – я села на диван, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – Надолго? – На две недели. Там сложная ситуация в удалённом поселке, не хватает рук, эпидемия гриппа, осложнённого пневмониями… Короче, лететь нужно уже сегодня. Две недели. Целых четырнадцать дней. После всего, что было. После того, как я настроилась на тихое, постепенное погружение в его жизнь, на встречу с его дочерью. В горле запершило от обиды. Не на него. На эту слепую, бездушную систему, которая могла вот так просто взять и отобрать у человека его жизнь. – Я всё понимаю, – сказала я, и голос мой прозвучал хрипло. Я пыталась вложить в эти слова как можно больше поддержки, но получилась лишь усталая покорность. – Это важная работа, Антон. Спасать людей. – Именно поэтому я не могу отказаться, – он тяжело вздохнул. – Прости, Рита. Я так ждал, чтобы вы познакомились. Саша тоже. Она уже двадцать раз пересмотрела твои фото в моём телефоне. От этих слов стало одновременно сладко и горько. – Антон, всё в порядке. Две недели – это не вечность, – сказала я, заставляя себя говорить бодро. – Дочка поживет с бабушкой и дедушкой? – Да, она будет с ними, – подтвердил Антон. У меня в голове созрел маленький, отчаянно наглый план. – Знаешь, раз такая ситуация, то я буду каждый день присылать тебе напоминания о себе. Чтобы ты меня не забыл за время этой северной аскезы. В трубке повисло молчание. Потом я услышала его тихий, сдавленный смех. Невесёлый, но искренний. – Напоминания? Какие, например? – О, разные, – я прилегла на диван, глядя в потолок, и голос мой стал томным, игривым. – Например, фото… моего завтрака. Очень интимного… Полностью без одежды. А может, фото моей ступни в новом носке. Самый эротичный предмет гардероба, как известно. Он рассмеялся уже громче, и в его смехе появилось облегчение. – Ты меня жестоко запугиваешь. Я буду в сугробах сидеть с температурой и трястись от возбуждения, глядя на твой носок. – Вот и славно. А то вдруг там, на Севере, какая-нибудь мужественная медсестра в ушанке тебе приглянётся, – пошутила я, но в шутке была тень настоящей ревности. – Рита, – его голос стал низким и серьёзным. – После тебя даже полярное сияние будет казаться блеклой гирляндой. Расслабься. Я буду считать дни. И часы. И звонить при каждой возможности. Обещаю. – Я буду ждать тебя, – прошептала я. – И учить язык жестов. К твоему возвращению я смогу сказать Саше целое предложение. – Ты невероятная, – сказал он мягко. – Прости ещё раз за этот поворот. – Не извиняйся. Просто возвращайся. И желательно, не обмороженным в стратегически важных местах. Мы ещё немного поговорили о ерунде, но под весёлыми шутками сквозила грусть. После разговора с ним, я ещё долго лежала на диване, глядя в потолок. Да, я расстроилась. Жутко. Мне хотелось кричать на несправедливый мир, который снова вносил свои коррективы в мои планы на счастье. Но где-то глубоко внутри теплилась рациональная мысль: это не он отдалился. Это жизнь. Антон – врач. Таков его долг и его сущность. И если я хочу быть с ним, мне придётся принять эту часть – срочные вызовы, дежурства, командировки, его ответственность перед другими. Я вздохнула, взяла телефон и открыла камеру. Надо было срочно подумать над первым «напоминанием». Что-то такое, чтобы он там, среди снегов и больных, точно не забыл, какая горячая женщина ждёт его дома. Улыбка медленно вернулась на моё лицо. Две недели. Это фигня. Мы справимся. А пока… пока можно начать с фото кружевных трусиков на мне. Пусть знает, что здесь, в тепле, я его жду. И уже скучаю.