ГЛАВА 9

* * * – МАРГАРИТА — Антон изливался в меня долго, мучительно сладко, и каждая пульсация его тела внутри моего отзывалась глухим эхом во всём моём существе. Он замер, тяжело дыша, его тело обмякло на мне, горячее, большое. Я лежала, не в силах пошевелиться, ощущая, как по моим щекам текут слёзы. Антон почувствовал их на своей щеке. Он приподнялся, его взгляд стал тревожным, и он нежно, почти с благоговением, начал целовать мои веки. – Почему ты плачешь? – прошептал он, и в его голосе была настоящая боль. – Я сделал тебе больно? Прости, я не сдержался… Он взял моё лицо в свои большие, тёплые ладони, прижал свой лоб к моему, заглядывая в глаза. – Если так, то прости-прости… – его шёпот был полон искреннего раскаяния. Я обняла его за шею, притянула к себе и поцеловала в упрямый, влажный от пота подбородок. – Нет, – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. – Никогда в жизни мне так хорошо не было. Никогда, Антон. Никогда… Я видела, как он замер, слушая. – А слёзы… – я провела пальцем по его щеке, – это слёзы… они и радости, что я наконец-то это узнала. И печали, что столько лет я не знала, что такое настоящий, головокружительный, полный страсти и отдачи секс. Ты… ты – бог, Разумовский. Он тихо, чуть грустно рассмеялся, и его смех был тёплым и ласковым. – Спасибо за высокую оценку, – он поцеловал мою ладонь. – Но я уверен, что это ты – богиня. Ты не скованная, смелая, в тебе столько огня, страсти, силы… – он замолчал, подбирая слова. – Прости за следующие слова… Но тогда у тебя в квартире я слышал обрывки твоего разговора с подругой… про то, что твой муж… что вы разводитесь… Я глубоко вздохнула, ощущая, как стальная пружина боли внутри сжимается, но уже не так остро. Я кивнула, глядя в его яркие голубые глаза, такие внимательные и спокойные. – Да. Мы разводимся. И он больше мне не муж. Чужой человек. Как оказалось, страшный и жестокий. Он не стал расспрашивать, за что я была ему безмерно благодарна. Вместо этого он спросил тихо, почти робко: – Я хочу видеть тебя ещё. И ещё. А потом ещё. Это ведь не последнее наше… свидание? В его голосе я услышала ту самую надежду, что теплилась и в моём сердце. – И я хочу, Антон, – призналась я, обнимая его крепче, чувствуя, как его тело снова откликается на моё прикосновение. – Очень сильно хочу тебя всего… ещё и ещё… И знаешь, даже сейчас я не хочу тебя отпускать. Он улыбнулся, и его улыбка была самой прекрасной вещью, что я видела за последние недели. Он поцеловал меня долго, сладко, с обещанием. – Тогда следующая наша встреча будет ещё ярче, – пообещал он, и в его глазах вспыхнули озорные огоньки. – Если ты не против, я хочу пригласить тебя в свой загородный дом на эти выходные. Уединённо, тихо, красиво… Что скажешь? Я посмотрела на этого невероятного мужчину, который ворвался в мою жизнь на скорой помощи, вытащил меня из похмельного ада, накормил омлетом, восхитился моим делом, а потом трахнул так, что у меня до сих пор дрожь во всём теле и внутри меня всё трепещит от радости. И я поняла, что не хочу никакой другой реальности. – Скажу тебе «да», – улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как внутри всё замирает в сладком предвкушении. – Только обещай, что там будет диван покрепче. А то мой диван, кажется, не переживёт ещё одного такого божественного соития. Он рассмеялся, и его смех наполнил комнату, смывая последние следы прошлого. – Обещаю. Там даже есть камин. И шкура перед ним. На случай, если дивану действительно станет плохо. Он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе было будущее. Я закрыла глаза, позволяя себе верить, что иногда самые страшные окончания в жизни – это всего лишь начало чего-то по-настоящему прекрасного. * * * Я плыла по предрассветной столице, как на крыльях. Усталость была приятной, а на душе пели хоры ангелов. Я даже не могла вспомнить, чувствовала ли я когда-нибудь подобную эйфорию. Даже в самые яркие дни с Арсением, в период той первой, пьянящей влюблённости, не было этого ощущения… освобождения. Будто тяжёлый, уродливый панцирь, в котором я жила последние годы, треснул и осыпался, а под ним оказалась я – живая, дышащая, настоящая, способная на безумные поступки и дикое наслаждение. Я вошла в квартиру на цыпочках, но мои старания были напрасны. Из гостиной, закутанная в одеяло, как гусеница в коконе, выползла сонная Оля. Волосы торчали в разные стороны. – О-о-о, какие люди в Голливуде и без охраны! – прохрипела она, протирая глаза. – По твоей улыбке вижу, что всё прошло отлично. Ты сияешь, как новогодняя ёлка. – Не-а… – я сбросила обувь и прислонилась к стене, зажмурившись от нахлынувших воспоминаний. – Было не просто отлично. Было великолепно. – Ого… – Оля пристально на меня посмотрела, оценивая помятое платье, спустившийся чулок, стёртый макияж и мою растрёпанную прическу. – А доктор-то хоро-о-ош. И судя по твоему виду, будто тебя пропустили через стиральную машину в режиме «отжим», у вас всё очень даже было. Только вопрос: где было? Неужели в гостиницу тебя потащил? Или к себе? Или прямо в скорой, припаркованной в тёмном переулке? Или… – Оля, уймись, – рассмеялась я, проходя на кухню. Мне отчаянно хотелось кофе, а потом завалиться в постель и пережить всё ещё раз, но уже во сне. – Я уймусь, когда получу ответ! – она поплелась за мной, волоча одеяло по полу. – Так, где же вы предавались плотским утехам? Не томи, Рита, а то укушу! – Я показала ему галерею, – сказала я, доставая из холодильника молоко и сливки. Оля замерла на пороге. Её лицо выразило такую гамму чувств, от изумления до ужаса и восхищения, что я снова расхохоталась. – Ты… что-о-о?! – она даже глаза распахнула шире. – Ты притащила его в галерею? В наш храм искусств? В место, где мы сейчас выставляем бронзовых богов?! – Ага… – кивнула я, врубая кофемашину. – Атмосфера, знаешь ли, вдохновляющая. – Надеюсь, экспозиция целая? – спросила она с притворным ужасом. – Он случайно не попытался «оценить» скульптуру Перуна на прочность? – Всё целое, – успокоила я её. – А вот диван у меня в кабинете… стрёмный. Кажется, он не пережил нашу страсть. Теперь будет вечно скрипеть. – Ну, ты мать даёшь! – Оля присвистнула, плюхнулась на стул и обхватила голову руками. – Дала ему на первом же свидании! В своей же галерее! Рита, а если он больше не позвонит? Не пригласит? Или окажется подлецом и начнет всем рассказывать, как владелица арт-галереи… – Антон позвал меня на выходные к нему в загородный дом, – перебила я её, пытаясь скрыть довольную улыбку. Оля замолчала. Её глаза снова стали круглыми. – Он случаем не тайный миллионер? – прошептала она. – Или русский Джеймс Бонд? Потому что обычные врачи на «скорой» не владеют загородными домами. Разве что дачами в шесть соток с туалетом типа «сортир». – Ну-у-у, типа того, – подмигнула я ей, доставая хлеб на бутерброды. – Как оказалось, он не нищий. Он из династии врачей. Очень, очень обеспеченной династии. – Ага! – всплеснула руками Оля. – Значит, так! Твой бывший, этот айтишник тупорылый, променял тебя на инкубатор, а вселенная в отместку подкинула тебе принца на белом… тьфу, на скорой! С медицинским образованием и золотыми руками! Это не свидание, это сюжет для голливудской романтической комедии! Я требую продолжения! – Продолжение будет в выходные, – рассмеялась я. – А сейчас я умру, если не выпью кофе. – Ладно, ладно, иди в душ, смой с себя грехи блудной жены, – махнула на меня рукой Оля. – Я сейчас всё здесь организую. Принесу тебе кофе и бутерброды в постель. А то ты вся светишься, как светлячок, и пахнешь грехом, который мне пока не светит. И да, – она обернулась ко мне. – Если этот твой Разумовский тебя хоть как-то обидит, я ему все кости пересчитаю. С медицинской точки зрения. Я уже поискала в сети, где у человека самые болезненные точки. Я покачала головой, глядя на свою сумасшедшую, самую лучшую подругу, и пошла в ванную. Да, мир определённо становился ярче. И пахло теперь не болью и предательством, а кофе, дружбой, новым мужчиной и жаркими выходными. * * * – АНТОН — Я зашёл в дом на цыпочках, стараясь не скрипеть паркетом в прихожей. Было уже утро, и я надеялся, что все спят. В доме пахло свежей выпечкой. Няня, Елена Викторовна, видимо, пекла вечером печенье. Я сбросил пальто и уже направился к лестнице, как услышал за спиной быстрый топот босых ножек. – Па-па! Этот звук, такой звонкий и счастливый, пронзил меня до глубины души. Я обернулся и увидел мою Сашеньку. В своей плюшевой пижаме, с растрёпанными каштановыми волосами и сияющими глазами, она мчалась ко мне, как маленький торнадо. Я подхватил её на руки, подбросил в воздух и покружил, а она заливалась своим хрустальным, беззвучным смехом, от которого у меня всегда сжималось сердце. Прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое, горячее сердце. – Антон Михайлович, – раздался сдержанный голос. В дверях стояла Елена Викторовна, закутанная в халат. – Сашенька почти не спала, всё вас ждала. Не уговорить было. Я кивнул няне, давая понять, что справлюсь, и она, улыбнувшись, удалилась. Сел на корточки, чтобы быть с дочерью на одном уровне, и поднял руки. «Тебе нужно спать, малыш. Я ведь сразу сказал, что приду поздно», – сказал я на языке жестов. Мои пальцы двигались плавно, вырисовывая в воздухе знакомые ей слова. Она смотрела на них с предельной концентрацией, её большие, карие глаза, точь-в-точь как у её мамы, были серьёзными. Её маленькие ручки ожили в ответ. Быстро, с детской непосредственностью. «Ты пришёл не поздно, а рано. Уже утро. Тебе понравилась твоя новая знакомая?» Я замер. Откуда она могла узнать? Я не был готов к этому вопросу. Не здесь и не сейчас. «Откуда ты узнала?» – спросил, стараясь, чтобы мои жесты не выдали волнения. Она фыркнула, и её пальцы запорхали снова. «Случайно в твоём телефоне увидела вашу переписку. Так… она тебе понравилась?» Я вздохнул. Не было смысла скрывать. Саша была не по годам смышлёной, и ложь она чувствовала за версту, даже по жестам могла определить. К тому же, я не хотел ей лгать. «Да, малыш. Понравилась. Она… очень интересная женщина. Красивая. Умная», – признался я, и перед глазами снова всплыло лицо Маргариты, озорное, страстное, умное. Саша внимательно смотрела на меня, и я видел, как в её голове роятся вопросы. Самый главный из них она задала почти сразу. «Познакомишь нас?» В груди что-то сжалось. Моя восьмилетняя дочь, моя вселенная, родилась практически глухой. И каждая женщина, что появлялась в моей жизни после смерти жены, в лучшем случае вежливо улыбалась ей, а в худшем, откровенно не знала, как себя вести, и предпочитала дистанцию. Я боялся этого. Боялся снова увидеть в глазах дочери разочарование и боль. Но в Маргарите… в ней было что-то особенное. Какая-то глубокая нежность, спрятанная за броней сарказма и силы. Мне показалось, что она способна понять. Но не сразу. Всё нужно делать постепенно. «Я на выходные встречусь с ней в загородном доме. Расскажу о тебе…» – пообещал я. Лицо Саши тут же омрачилось. Её бровки сдвинулись, губки надулись. «Опять мне с бабушкой и дедушкой сидеть? Они такие скучные, папа! Возьми меня с собой!» Я не удержался и улыбнулся. Мои родители, светила медицины, которые могли часами говорить о сложнейших операциях, в глазах своей внучки были «скучными». «Обязательно возьму, обещаю! Но сначала я хочу лучше узнать свою новую знакомую. Хорошо?» Она подумала секунду, потом вздохнула с такой драмой, будто её лишили поездки в Диснейленд, и кивнула. «Ладно. Есть хочешь?» – спросила она, и в её жестах внезапно проступила вся серьёзность маленькой хозяйки. «Очень!» – ответил я. Она схватила меня за руку и потащила на кухню, где ждало спрятанное печенье. И я шёл за ней, чувствуя, как смешиваются в душе два самых сильных чувства, трепетная любовь к дочери и новая, тревожная и яркая надежда, связанная с Маргаритой.