Глава 6: Мастерская

Они вышли из кафе, и вечер уже начал окрашивать небо в нежные сиреневые тона. Фонари еще не зажглись, и в этом сумеречном свете мир казался мягким, размытым, нереальным. Дмитрий все еще держал ее за локоть, и Вероника не сопротивлялась. Ей казалось, что если он отпустит, то все это — и встреча, и письмо, и тепло его руки — рассыплется как мираж.

— Пойдем, я покажу тебе свое царство, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали те самые восторженные нотки, что были, когда он говорил о дереве.

Он повел ее не в сторону центра, а по извилистой улочке, где старые кирпичные дома тонули в зарослях плюща. Они подошли к двухэтажному зданию из темно-красного кирпича, явно бывшему когда-то какой-то фабричной постройкой. Огромные арочные окна, высокие двери. На одной из них висела простоватая, но искусно вырезанная из дерева табличка: «Д. Волков. Студия».

Он отпер тяжелый замок, и дверь со скрипом отворилась. Первое, что ударило в нос, — это запах. Не просто древесины, а целый букет: сладковатый аромат свежеспиленного кедра, терпкий дуб, горьковатая пыль шлифовального станка и едва уловимые ноты лака и воска. Это был запах творчества, мужского труда и чего-то неуловимо родного.

— Проходи, — он пропустил ее вперед.

Вероника замерла на пороге, пораженная. Просторное помещение с высокими потолками было залито последними лучами заходящего солнца, которые пробивались сквозь огромные окна, стоящие во всю стену. И эти лучи падали на произведения искусства. Повсюду стояли, лежали и висели предметы мебели и не только. Гладкий, как шелк, обеденный стол из массива ореха с причудливым рисунком прожилок. Изящное кресло-качалка, в линиях которого угадывалась нежность и надежность одновременно. На полках теснились резные шкатулки, деревянные скульптуры, абстрактные формы, в которых угадывались то птица, то женский силуэт.

Это была не просто мастерская. Это было место, где дерево переставало быть просто материалом и становилось музыкой, застывшей в форме.

— Дима, это… это невероятно, — прошептала она, подходя к одному из столов и проводя ладонью по его поверхности. Дерево было на удивление теплым и живым на ощупь.

— Нравится? — он стоял рядом, наблюдая за ее реакцией с видимым удовольствием.

—Это больше чем «нравится». Это гениально. Ты вложил в это душу. Это чувствуется в каждой линии.

Он улыбнулся, польщенный.

—Вот, смотри, — он подвел ее к верстаку, где лежал почти готовый предмет, похожий на раму для зеркала. — Это кап. Нарост на березе. Самый сложный, но и самый красивый рисунок. Каждый раз, как раскрываю такой кусок, — это как упакованный подарок. Никогда не знаешь, что найдешь внутри.

Он говорил, а она слушала, глядя то на его руки — сильные, с проступающими венами, покрытые мелкими царапинами и пятнышками лака, — то на его лицо. В его глазах горел огонь. Тот самый, который она видела в парке много лет назад, когда он, совсем юный, говорил о своей мечте. И он ее осуществил. Он не пошел по проторенной дороге, не стал искать легких денег. Он остался верен себе. В этом была его огромная сила, и Вероника чувствовала себя загипнотизированной ею.

Он провел ей небольшую экскурсию, показывая станки, рассказывая о породах дерева, о том, как сушит заготовки годами. Она видела в нем не просто ремесленника, а художника и философа. И с каждой минутой та стена, которую она годами выстраивала вокруг своего сердца в мире цифр, логики и холодного расчета, таяла безвозвратно, растворяясь в тепле этого помещения и в сиянии его глаз.